Украли солнце

Успенская Татьяна

— Что ты паникуешь, мать? — засмеялся Ганя. Он поднимает кверху палец и торжественно произносит: — У нас есть шприцы с препаратом. Марика дала. Только подступись к кому-нибудь из нас.

— Но вас могут застрелить! Не успеете…

— Могут, мать! И кирпич может свалиться на голову. Это уж как Бог решит, мать! Давай-ка приходи в себя. Тебе кажется, тыла у тебя нет сейчас. Есть. Мы — твой тыл, мать!

— Ты не забыла, завтра у нас спектакль? Ты уже две репетиции пропустила!

— Сначала ощупью мы жили, не понимали,

а теперь мы — сила, мать… не бойся, сделаем всё, что от нас зависит… — Коля первый вышёл из комнаты, за ним остальные.

Как только закрылась дверь, она взяла в руки телефон.

— Пожалуйста, позвони мне, Адрюша! — зашептала. — Пожалуйста, позвони.

И, как часто уже бывало за эти годы, он позвонил.

— Ты волнуешься, моя девочка? — спросил тем голосом, которым говорил с ней в первую встречу.

Пропали вопросы, что хотела задать ему. И сразу же поднялась со дна обида, перехватила дыхание. Как он мог не выполнить её просьбу и не прислать к ней Джуля? И сам всё время на краю. Тут же резко осадила себя: значит, не мог, ему виднее!

— Что же так много разного в тебе бушует! — сказал тихо Адриан. — Пожалуйста, успокойся.

— Я… насчёт роботов… Лучшие ребята придут в цеха. Они-то — без оружия… а ведь их будут расстреливать в упор.

— Постараюсь не допустить этого! Пока с мальчиками всё в порядке. Любим выходит на работу. Джуля готовим к общению с братцем. Это оказалось трудным делом: не получается прорваться сквозь его страх.

— Коля и ещё четверо уходят наверх! — прервала она.

— Не хочешь слушать. И правильно, не слушай. О ребятах знаю, говорил с Владом. Надеюсь, всё обойдётся, тем более мы нашли путь бегства сверху, готовим специальный лифт. Стараюсь все детали проработать.

— Я знаю. Пожалуйста, будь осторожен, прошу тебя.

Он тихо засмеялся, и снова у неё пропало дыхание.

— Я очень соскучился. Целуй Алину. Надеюсь, скоро увидимся.

— Подожди. А теперь честно скажи, как Любим?

— Пока всего боится, — вздохнул Адриан.

— Ты сказал, он выходит на работу.

— Это я погорячился.

— Приведи меня к ним! — попросила она. — Только я смогу сделать их прежними. Я знаю, о чём надо говорить с ними.

— Ни в коем случае. Ты забыла о площади, о Буре. Мало ли какие препараты использует он, чтобы вызвать Джуля на откровенность. Ещё и тебя преподнести ему, если Джуль проговорится?! Как ты думаешь, что братец сделает с тобой? И в любой момент он может прийти к мальчикам.

— Я не боюсь за себя!

— Прости, но есть много тех, за кого ты боишься, правда ведь, как говорит наша с тобой дочка? И есть много людей, которые боятся за тебя. Ты, мать, должна выполнить свой долг, а не подвести всех, кто доверен тебе, под кару братца! Джуль пока не защищён перед ним! Я с тобой, моя девочка!

Он прав, понимает Магдалина. Но ничего поделать с собой не может: щемит

сердце. Она бежит к людям. Смотрит, как Ганя и Гуля занимаются с детьми, как гоняет Влад Регину и Наума. «Чуть прибавьте шагу! Ещё! Расправьте спину». В зале идёт репетиция. «Мальчиков бы сюда!» — шепчет. И видит берег реки, маленького Джуля, девочку Степаниду, внезапно превратившуюся в актрису. Звенит воздух, кричат цикады, солнце ведёт свою игру: заставляет щуриться, то тут, то там творит из бликов причудливые картинки.

Ночью она бродит тенью от комнаты к комнате, прислушивается: у всех ли ровное дыхание, не заболел ли кто? Стоит под яркой лампой в Верином кабинете, работающей сутками. Каждый Должен обязательно получить свои пять минут солнечного света. Спасибо Роберто и Адриану: у них теперь есть своё маленькое солнце. Она любит смотреть, как надевают очки её дети, как освещаются лица живительными лучами. А ночью через открытую дверь аппарат насыщает солнцем воздух их города.

Любит она бывать и в картинной галерее. Картин у них всего девятнадцать, но есть Рембрандт, Рафаэль, Леонардо да Винчи… Картины доставать трудно, зато альбомов много. Назаров оказался совершенно незаменимым!

Не таким уж и стариком он был — 52 года! Полтора месяца пролежал в их больничке. Встал. И, похоже, больше никогда не ложится. Он оказался волшебником. Это он добыл все картины и часть альбомов, он приносит книги. Он сделал для книг крутящиеся шкафы.

— Ты, мать, уж разреши мне установить порядок. Книга к книге ложится, как человек к человеку не случайно, а по зову сердца. Всё в кучу свалишь, как вытащишь нужную? Допустим, ты любишь путешествовать, пожалуйста, смотри, у нас целый отсек. А уж в нём распределено по странам. А уж в каждой стране — по авторам.

— А если один и тот же автор пишет и о путешествиях, и о биологии, и о социальных проблемах, как найти?

Он засмеялся.

— Ты что, думаешь, у нас по одному экземпляру? Да я его и туда, и сюда поставлю.

— Очень уж это сложно!

— А ты меня спроси, я же тут торчу целый день! На добычу хожу ночью.

— Это и плохо, я каждую ночь волнуюсь…

— Делать тебе нечего. Я же все ходы-выходы знаю.

— Это мы видели однажды.

— Так то я сам в пекло полез. Что делать, Адрианчика не мог одного пустить!

Назаров преподавал Адриану в университете историю культуры и философию. Относился к нему, как к сыну. Именно Назаров готовит Адриану материалы для лекций, находит цитаты.

— У тебя свой дар, у меня свой, — говорит Назаров. — Сам я не писатель, но отличить гения и донести его до каждого вот он я. Адрианчик за это и ценит меня. И память Бог дал мне отменную: помню, на какой странице какая фраза особенная.

Уроки Назаров ведёт так, что ребята никак не хотят расходиться. А иной раз и взрослые урывают от работы час и слушают его.