Украденная память
Шрифт:
Полные боли и ужаса янтарные глаза в упор уставились на Антона. «Боже, за что мне это, опять?» – в отчаянии подумал он. Ему страшно захотелось прижать ее к себе и не отпускать. Никогда. Чтобы скрыть накатившее смятение, Антон резко поднялся со своего места, и нагромождение из ножек и спинок снова рухнуло на пол.
– Черт, что тут у вас за идиотизм? – Антон пнул ногой один из стульев. – Кстати, – он вдруг остановился и внимательно посмотрел на Катю, – а ты что, здесь работаешь?
– Ну да. Гримером...
– Гримером? С таким образованием – гримером? Ты шутишь?
– Ничуть. Послушай, Антон. Это долгая история, и
– Это не допрос, – обиделся Антон, – это просто беседа. А на твой вопрос...
Он не успел закончить начатую фразу. Внезапно заскрипела дверь. Головы Антона и Кати, как по команде, повернулись в сторону входа. На пороге, подбоченившись, стояла артистка Бондаренко. За ее спиной маячила знакомая миллионам российских зрителей седая шевелюра великого, народного, обожаемого Михаила Порогова.
– О, господин следователь! Вы еще здесь? – пророкотал Порогов своим знаменитым баском и расплылся в не менее знаменитой улыбке. Улыбке Чеширского Кота. – Простите великодушно, что помешали. А мы тут с Ларочкой, – он многозначительно кашлянул и приобнял Бондаренко за плечи, – порепетировать надумали. Сценку одну до ума довести.
– Мы уже закончили, – неожиданно для себя произнес Антон Молчанов, а сам подумал, откуда Порогов знает, что он следователь. Хотя... Слухи в театре подобны эпидемии. Распространяются с невероятной скоростью.
Спустя два часа Антон Молчанов вышел наконец из театра. На улице накрапывал ленивый дождик. Антон сжал в руке записку с Катиным телефоном и подставил разгоряченное лицо под мелкие холодные капли.
Все вернулось на круги своя... Все вернулось. Встреча с Катей выбила Антона из колеи. Раздавила, расплющила, словно дорожный каток. Прошлое обрушилось на него, как цунами. Он-то думал, что давно переболел, перестрадал. А оказалось, что минувшие годы нисколько не притупили чувство, лишь обострили его, отточили, что ли. В душе взметнулась знакомая волна – смесь надежды и отчаяния, нежности и горечи.
Труднее всего исцелиться от любви, которая вспыхнула с первого взгляда, – сказал кто-то из великих. Антон не помнил точно кто, но полностью разделял это мнение. На собственной шкуре, как говорится, убедился.
Катя изменилась... Похудела, повзрослела, черты ее облика оформились, утончились. Словно неведомый художник добавил пару недостающих штрихов – сделал образ законченным и в то же время более желанным... На бледном, почти прозрачном лице лихорадочным блеском горели янтарные глаза с золотистыми крапинками. Их взгляд прожигал насквозь... Совсем чужие глаза. А губы – волнующие, манящие – остались прежними. И поворот головы...
Катя... Его наказание, его проклятие... Любовь его жизни...
Антон вдруг понял, что эта, новая Катя нравится ему гораздо больше. И что поговорка «время лечит» не имеет к нему никакого отношения. Сердце болезненно сжалось...
– Давай, давай, цепляй. Цепляй, тебе говорю, – услышал Молчанов и очнулся от грез.
Два тощих мужичка в оранжевых униформах деловито пристраивали трос с крюком на конце к бамперу его, Антона, автомобиля. Рядом стоял ярко-желтый эвакуатор, возле которого топтался важный толстомордый гаишник. Молчанов хмыкнул, нащупал в кармане удостоверение и направился к самодовольному блюстителю закона.
Глава 2
Три
В сумасшедшей рабочей гонке Катя даже не заметила, что наступила настоящая осень. Деревья сбросили пожухлую листву, почернели, словно от горя. И теперь, жалкие, беззащитные, тянули в немой мольбе голые ветви вверх к серому, безрадостному небу. Скукоженная трава покрылась стылым, седым налетом. Земля напряглась и замерла в ожидании.
На свой первый за долгое время выходной день Катя запланировала кучу дел: убраться в квартире, постирать, съездить к маме, наконец. Но сил не было никаких – голова раскалывалась от ноющей боли, ноги словно кто-то заковал в неподъемные кандалы. Она так и просидела бездумно на крошечной кухонке до самых сумерек, зябко кутаясь в старую шерстяную шаль.
Катя вздрогнула, когда зазвонил телефон, и с трудом удержала в руках ставшую вдруг очень тяжелой трубку.
– Ты что же, Катерина, до сих пор не выехала? – строго спросила Елена Анатольевна, Катина мать. Мать всегда называла ее Катериной, когда сердилась.
– Я что-то неважно себя чувствую, – еле слышно ответила Катя. Громко говорить тоже оказалось трудно.
– Я так и знала, – удовлетворенно констатировала Елена Анатольевна, – довела себя со своей работой! Боже правый! Я проклинаю тот день, когда предложила устроить тебя в этот бессовестный театр! Я же думала, что это временно, что ты там больше одного сезона не выдержишь, – постепенно распалялась мать. – Мало того что платят гроши, помыкают тобой, но еще и отдыхать не дают. Где это видано такое, чтобы человек с утра до ночи, не покладая рук, трудился на чужого дядю? И ни благодарности, ни материального удовлетворения, ничего! Бросай ты этот театр к чертовой матери, прости меня, господи! Сколько раз я предлагала тебе работать у нас. Сейчас и вакансии подходящие имеются. Могу замолвить за тебя словечко. Да и Николай Николаевич...
– Мам, мам, подожди, не тарахти, – взмолилась Катя, – у меня голова очень болит.
– Температуру мерила? – сбавила обороты Елена Анатольевна.
– Нет еще.
– Немедленно марш в постель! Градусник поставь. А мы с Ник Ником сейчас приедем. У тебя наверняка пустой холодильник, лекарств – никаких.
– Не надо! – простонала Катя и закрыла саднящие глаза. – У меня все есть, не беспокойся.
– Хорошо, – на удивление легко согласилась мать. – Ложись, а я тебе позже перезвоню.
Николай Николаевич Венгер – новый мамин муж – трудился главным администратором Московской государственной филармонии, где в репертуарном отделе много лет работала Елена Анатольевна. Маленький, суетливый, лысоватый. Катя его не любила.
Чувствуя себя девяностолетней старухой, она поднялась. Сунула градусник под мышку. Такой холодный, прямо ледяной, что Катя сразу же замерзла. Включила умеющий думать чайник «Тефаль». Вернулась на насиженное место.
Через минуту чайник возмущенно забулькал, забормотал что-то на своем языке и умолк. Пришлось снова вставать. Катя растворила в чашке пакетик «Фервекса», добавила кипяток. Все словно в тумане, словно и не с ней это происходило. Посмотрела на градусник. Ого! 39,5! От жалости к себе Катя всплакнула и отправилась в кровать, под теплое одеяло. «Я не могу, не имею права сейчас болеть», – успела подумать она и провалилась в беспокойный, лихорадочный сон.