Удиви меня
Шрифт:
— Ты будешь его лечить?!
— Если там действительно пневмония — да, придется, — берет из моих рук историю болезни. — Тебе сейчас это сложно понять, но… короче, надо знать с кем бодаться и ради чего. Ты его сейчас выгонишь из отделения, а потом проблем нахватаешься столько, сколько не снилось. Еще выйдешь виноватой для всех шалавой. Для общества врач априори — сволочь, больной — пострадавшая сторона. Иди выпей чай и забудь о том, что сейчас было.
— Я не хочу пить чай. Дай мне нового больного, чтобы я об этом не думала.
—
— Я там тонометр оставила. На полке около кровати этого урода.
— Я заберу. Иди.
Когда я начала опрашивать милейшего дедушку, почувствовала самое настоящее облегчение. На время даже забыла об инциденте в палате. Правда, дедушка оказался не только милейшим, но и крайне забывчивым.
— А что я должен был снимать рубашку или брюки?
— Рубашку. Я послушаю ваши легкие и сердце.
— Только у меня уже не болит сердце.
— А вы все равно снимайте, — произнесла вполне дружелюбно, оглядываясь по сторонам. Сколько можно принимать урода, который этого не достоин?!
— Майку тоже?
— Да, да, все снимайте.
В своих словах надо быть более четкой, это я пойму позже, а еще не считать ворон, дожидаясь того момента, когда Алмазов наконец-таки выйдет из палаты. Ну слава Богу, идет.
— Я все, — поворачиваюсь к больному, не сразу осознавая, что тот не только оголил верх, но и держит своего полового товарища в руках. — Только я писать хочу. Вот это меня беспокоит, а туалета тут нет.
Я не знаю куда делась в этот момент моя голова, способность мыслить и вообще обычная человеческая реакция, когда на тебя что-то проливают. А когда на тебя… писают и подавно. Стою как дебилка, наблюдая за тем, как меня поливают мочой. Вот тебе и милейший дедушка уринотерапевт.
— Ты сбрендила что ли?! — резкий захват руки и меня отстраняют в сторону. — Чего ты стоишь как истукан?!
Молча перевожу взгляд с Алмазова на свой костюм и вот тут моя голова включается, равно как и рвотный рефлекс, который я безуспешно пытаюсь в себе подавить…
Если все мои будущие дежурства будут проходить именно так — то можно смело идти в другую профессию. Я такого больше не выдержу.
— Прием, — Сережа щелкает передо мной пальцами, а у меня ощущение, что на меня по-прежнему писают. — Давай, Полинчик, надевай мой халат.
— Я в нем утопну.
— Мы завяжем пояс. Не ссы.
— Очень неуместное замечание с твоей стороны. Тебе так не кажется?!
— Прости, прости, — приподнимает вверх руки в качестве извиняющего жеста, но мне это слабо помогает, равно как и принятый получасовой душ. — Сегодня ты подтвердила, что детей у тебя никогда не будет.
— В смысле? — вдеваю руки в халат и понимаю, что выгляжу как пугало. Пугало, которому Алмазов старательно застегивает пуговицы.
— В прямом. У тебя ноль реакции, когда на тебя… Ладно, не быть тебе мамкой, Полинка.
—
— Да ладно, я шучу, горе ты мое луковое, — приобнимает меня за плечо. — Ну подумаешь, пописали на тебя. Дедок здоров, не бойся. Одежду постираем.
— Сожги ее к чертовой матери. Я это, — указываю глазами на пакет. — В стиральную машину ни за что не положу!
— Вот. Наконец-то узнаю злюку Полину Сергеевну. У меня к тебе предложение, давай ты сегодня больше не пойдешь к больным и займешься бумажной работой. Хорошо?
— Кто это видел в коридоре? Только честно, — игнорирую напрочь его предложение.
— Не буду тебя обманывать. Почти все. Но самое неприятное, что пару больных снимали это на видео. И вроде как выложили в сеть. Конечно, после такого ролика на тебе вряд ли кто-то в будущем женится. Поэтому ты должна в пятерне ценить бриллиантового спутника жизни, то есть меня. Я так уж быть еще не против взять тебя когда-нибудь в жены, даже после золотого дождя.
— Шли бы вы, Сергей Александрович, на х… хамам.
— Обязательно сходим в хамам. Вот съездим как раз вместе в Турцию, и я там тебя пропарю как следует. Ну ладно, хватит грузиться, Полин. Никто ничего не видел.
— Честно?
— Честно. Я и дед. Но учитывая, что дедуля без головы ничего не помнит, остался только я. Все, расслабься и забудь. Занимайся бумажной работой, договорились?
— Договорились, — нехотя произношу я, шумно вдыхая. И тут же получаю какой-то отеческий поцелуй в лоб.
— Вечером бухнем винишка и забудем все как страшный сон.
Киваю как болванчик, а сама понимаю, что совершенно не против нажраться в хлам прямо сейчас…
Вино на почти голодный желудок не самая лучшая идея, зато именно так я фактически принудила остаться Сережу у меня. Знаю, что ему не нравится моя кровать, но оставаться одной жутко не хотелось.
— Все, забыла? — откидываясь на спину, тихо произносит Сережа.
— Спасибо, что напомнил, — приподнимаюсь на локтях, рассматривая обнаженного Алмазова. — Не могу понять, почему меня это заводит? Так странно.
— Что именно? — перевожу взгляд на его пах.
— Ну нет в члене ничего красивого. Не в твоем смысле, а вообще, масштабно.
— Ну давай еще вспомнишь все мертвые члены в своей жизни.
— Нет, я не хотела тебя обидеть. Тем более я их не трогала. Как бы это сказать, ну если откровенно… А почему не откровенно, после того, чем мы занимаемся. Вот возьмем женскую грудь. Она же в принципе красивая. Не у всех, конечно, но все же. Сама по себе, если стоячая и нормальной формы. А вот у вас у всех… ну он ни о чем. Нельзя такое говорить, я понимаю. Но я хочу лишь сказать, что вот в вашем органе нет ничего красивого, но потрогать… потрогать-то приятно. Твой в смысле приятно, не трупный.