Учитель истории
Шрифт:
— При чем тут Мних? — вскипела Ана.
Астарх обвел взглядом людей на корабле, и шепотом:
— Здесь каждый третий — наверняка его человек. И так мне кажется всюду, там, где деньги в ходу.
Этот довод был не без оснований, и еще раз подтверждая это, к их изумлению, Мних, будто знал об их прибытии — встречал в порту Константинополя (капитан тайно голубей пустил).
— Ана! Астарх!.. О-о-о! Это Аза?! Какое очарование! Как я рад за Вас! Как я сам счастлив!.. Ведь вы моя семья! А как будет рад Бозурко! Ваш брат так переменился…
Первые часы по прибытии Ана еще гадала — кто для нее Зембрия Мних: скрытый деспот и губитель или искренний благодетель и близкий человек. Последнее определение явно превалировало — Мних всегда был рядом и во всем помогал, и посему остальное понемногу рассеялось.
В честь освобождения Аза получила из рук Мниха очень дорогие подарки, и в ее же честь, вводя ее в свет, Мних организовал пышное торжество, на котором присутствовал новый император — сын покойного Константина Роман II, тщедушный, неестественно, не по-царски, развязный юноша; его жена, властная царица Византии, повелительница Феофана, и почти все влиятельные люди империи, в их числе и Бозурко, недавно назначенный главным казначеем империи; и он постоянно рядом с царицей, и увидев Мниха, просто побежал навстречу, чем насторожил Ану. А когда брат, лучезарно улыбаясь, низко преклонился перед Мнихом, она вовсе в душе расстроилась. Правда, брат был не менее любезен и с сестрами и Астархом, из-за чего Ане вновь пришлось переменить отношение к Мниху, который вдобавок лично представил сестер императорской чете, и чуть позже на ухо Ане расшифровал следующее:
— Эта Феофана почти что та же Феофания… вторая жена этого придурка… достойная воспитанница евнуха Самуила… Впрочем, с иными неудобно дела иметь… Кстати, тебе нельзя так долго на ногах стоять, пойди отдохни.
— Я еще не устала, — светский каприз в голосе Аны, она за хозяйку этого торжества.
Самого же Мниха Ана впервые видела на таком многолюдном светском мероприятии. И Зембрия так скромно был одет, и так себя тихо вел, прячась за спины, что, казалось, он здесь случайный, даже никчемный человек, просто дворцовый доктор, а порой распорядитель, если не дворецкий.
На приеме тема одна — покорение Крита, и вопрос один — когда же прибудет национальный герой, полководец Никифор? И при этом вопросе все ищут глазами Мниха, что же он скажет по этому поводу? А Мних пожимает плечами, сторонится всех, вскоре и вовсе исчез, а прием продолжался до самого утра, и под конец, охмелев, разговор был о том же — да не о том; сколько богатств захвачено, как поделено, попадет ли что в казну, и как казной распорядится бывший раб империи Бозурко, ныне фаворит императрицы, явный ставленник Зембрия Мниха?
Сплетен, разнообразных и новых, было так много, что Ана, действительно, не рассчитала своих сил, и после приема у нее случилось недомогание. Отяжелевшая телом, она надолго слегла, и только став матерью, впервые встала.
Мних, и так завсегдатай в доме Аны, теперь здесь пребывал почти
— Назовем как пророка — Моисей! — видимо, задуманное предложил он.
— Имя положено давать отцу, — урезонила Ана доктора.
Астарх дал сыну имя — Остак.
— На каком это языке? — возмутился Зембрия.
— На чеченском, — не без злобы отвечала Ана.
— Ну, да ладно, в этом уступлю, — радостно потирал ручки Мних, и следом жалобно. — Небось, уговор ты помнишь?
Ана низко склонила лицо, круглые капли слез стали падать на сына, крепко прижатого к груди.
— Пока кормлю — не отдам, — глухим голосом молвила Ана, еще на что-то надеясь.
— Конечно, конечно, — на все согласен счастливый доктор, — только позволяй и мне хотя бы понемногу с ним играть.
И какое там понемногу! Зембрия даже помолодел, до того он счастлив, все время с Остаком возится. А Ана ревнует, это вынести не может, и чтобы хотя бы этого не видеть, уезжает из дома, у нее и вправду много запущенных дел. А однажды Аза, побывавшая везде на Востоке и знающая многие языки, как-то удивленно сообщила:
— Ты знаешь, Ана, а доктор наедине с ребенком останется, только на иврите ласкает, и все время нескладную песенку поет — «вот-вот какую-то мессию заберем и отсюда навсегда уплывем».
— Я ему дам — «уплывем»! — бесится Ана, но самому Мниху так сказать не смеет. Правда, с тех пор пытается она доктора наедине с Остаком не оставлять и разговаривает с сыном на чеченском. А доктору вроде все равно, заражен он ребенком, только вот при матери ласкает на греческом:
— Ой, ты мой беленький, ой, ты мой синеглазый, ой, ты мой золотоволосый карапуз! Ну, просто чудо — весь в родителей!
— А в кого он еще должен был быть? — возмущается Ана. — Иль как Вы — смуглый, черноглазый?
Зембрию этот тон не задевает, и он, играя с ребенком, вроде о своем:
— Вот скажи мне, Ана, столько я к тебе молодцов-красавцев подсылал, а ты на своем Астархе уперлась. Почему?
И чтобы насолить Зембрия, она вызывающим тоном дерзит:
— Ласка женщины — в ушах. А ласки в жизни женщины — всего две: в детстве — от матери, и в ложе страсти — от мужчины; и только тот мужчина хорош, что шепчет на ухо — языком матери, — с этими словами она вырвала сына из рук Мниха, и не выдержав. — Более не смейте с ним разговаривать на непонятном языке.
— Это язык Бога.
— Да, только Вас Бог понимает?! — и чуть погодя, сильнее прижимая к себе сына, уже просящее. — А может, дочь? Ведь у Вас вроде по женской линии родство.
— Хе-хе, — с виду невозмутим Мних. — И по женской линии — тоже… А сын — есть сын, всегда…
— Не отдам! — впервые вслух взбунтовалась Ана.
— А я и не отбираю, — вроде отступился Мних. — Мы ведь почти вместе живем — как родня. — И чуть погодя, вновь забирая у матери ребенка. — И все ж — от договоренностей отступать негоже.