Ученик пекаря

Джонс Джулия

Нечего и говорить, как меня проняло. Я выбрался наружу и дал моему приятелю знак. Он уже было принялся за дело, а тут глядь — несут кого-то в нарядных носилках. Он вышел, и мы увидели, что это архиепископ, — этого толстопузого ни с кем не спутаешь. И глядим — он идет прямо в дом, который мы наладились грабить. Как только мой друг понял, чей это дом, он тут же пошел на попятный. Кому охота связываться с архиепископом?

— И ты думаешь, что все это добро принадлежало ему?

— Ну не носильщикам же! — осклабился Хват. — Ясно, ему. Он стал

снимать сливки с Рорна еще до моего рождения.

— Не знаю, зачем он так старается обеспечить свое будущее. Архиепископов назначают пожизненно. — Таулу вспомнились уроки истории.

— Это никогда еще не мешало народу избавиться от того, кто ему не по вкусу. Рорнцы известны своим буйным нравом. Они уже прогнали нескольких архиепископов, а кое-кому из них и головы отрубили.

— Мне кажется, архиепископ — очень мстительный человек. — Таул представил себе песок на том месте, где раньше было озеро.

— Тут ты прав, Таул. Я слышал, он приказал засечь до смерти одну свою служанку и всю ее семью только за то, что она разболтала подружкам о том, что он обжора.

— Значит, архиепископ каким-то образом узнает, что говорят о нем в городе?

— Рорн кишит шпионами Тавалиска. Говорят, что если ты не шпионишь для архиепископа, то архиепископ шпионит за тобой.

— И откуда ты все это знаешь? — удивился Таул.

— Слушаю и мотаю на ус. Люди не обращают внимания на ребенка и разговаривают, будто меня здесь нет. Но меня-то ты, надеюсь, не считаешь шпионом? — разобиделся вдруг Хват.

— Мне приходило это в голову. — Таул отвернулся, чтобы скрыть улыбку.

— Если ты думаешь, что я шпион, то я сейчас же поворачиваю назад в Рорн. — Хват без всякого изящества осадил пони и продолжил негодующе: — Я столько для тебя сделал, я спас тебе жизнь, я снабдил тебя звонкой монетой — и после этого у тебя хватает наглости заявлять, что я шпион.

— Я не говорил, что ты шпион. Я сказал, что такая мысль приходила мне в голову. Я солгал бы, если б сказал иначе. Можешь вернуться в Рорн или остаться со мной, как угодно. Мне некогда с тобой препираться. — И Таул двинул коня вперед, оставив Хвата позади.

Немного погодя Хват крикнул:

— Ладно уж, поеду с тобой — погоди.

В середине дня они приехали в довольно большое село, приятное на вид и ухоженное, и Таул решил поесть в гостинице, изменив галетам и вяленому мясу.

Таверна была небольшая, но чистая, со свежесрезанным камышом на полу. Внутри стояли кучкой несколько местных жителей, а один сидел за столом. Молодая девушка устремилась навстречу путникам, но ее остановил мужчина средних лет. Девушка вернулась на кухню, а мужчина подошел обслужить гостей.

— Вам что подать? — спросил он не враждебно, но с подозрением — с чужими, как известно, одни хлопоты.

— Кувшин эля и две порции какой-нибудь еды.

— Есть жареная козья нога и козий сыр. — Мужчина произнес это с вызовом, словно ожидая, что Таул станет воротить нос, и удивился, когда тот ответил:

— Хорошо, несите и то, и другое,

да побольше.

Пока они ждали заказанного, человек, сидевший в одиночестве, затянул песню, глядя на них мутными глазами. Как только хозяин принес эль, он запел еще громче, но мужчины, стоявшие в стороне, даже не оглянулись. Таул шепотом посоветовал Хвату не обращать на пьяницу внимания, но тут последний, к несчастью, встал и заковылял к их столу.

Он навалился на стол, продолжая петь. Хозяин, подавая еду, спросил тихо, не беспокоит ли их певец. Таул, не желая неприятностей, покачал головой. Пьяница допел и устремил взор на кувшин с элем.

— Если угостишь, я еще спою, — пробубнил он.

— Угощу, только ты не пой больше. — Таул многозначительно посмотрел на хихикающего Хвата.

— Уговор. — Пьяный без приглашения уселся за стол, принял поданный ему кубок и уставился в него. Таул и Хват продолжали есть.

Жареная козлятина оказалась жестковатой, зато сыр был восхитительный — мягкий и острый. Путники клали его на теплый хлеб, посыпая нарезанным чесноком. Пьяница внезапно оживился и потянулся за остатками козлятины. Таул перехватил его руку, и их взгляды встретились. Пьяница прояснившимся взором заглянул в глаза Таулу — и вдруг как будто увидел в них что-то.

Он вырвался и встал, бормоча что-то неразборчивое. Ему явно хотелось уйти как можно скорее, но хмельное тело не слушалось. Таул попытался ему помочь, но тот завопил:

— Не касайся меня, дьявол.

Люди в таверне, как видно, привыкли к его выходкам и остались безучастны.

Таул опять схватил пьяницу за руку:

— Почему ты бежишь от меня?

— Пусти, — прорычал тот с пеной у рта, пытаясь высвободить руку. — Пусти, я хочу уйти.

— Но почему?

— Ларн! У тебя в глазах печать Ларна.

Таул отпустил пьяницу, и тот побрел прочь.

* * *

На ходу Мелли ощутила знакомую боль в грудях и животе, означавшую начало месячных. Ее странно порадовало это напоминание о ее женской природе: оно придавало устойчивость и постоянство жизни, которой недоставало и того, и другого. Месячные казались ей символом надежды и обновления. Их предсказуемый приход вселял утешение.

Кроме того, они напоминали Мелли, что она уже женщина, а не ребенок, и хозяйка своей судьбы. Здесь, вдали от замка, она может выбрать собственную дорогу и вольна решать, сколь быстро идти по ней.

Мелли повернула обратно к дому, плотнее запахнувшись в одеяло. Она дойдет с Джеком до Анниса, не дальше. У нее своя судьба, а у Джека — своя, и очень сильная, и, если Мелли не поостережется, судьба Джека поглотит ее собственную.

Пасмурное небо нависало над головой, обещая дождь, но не разражаясь им. К старой жизни в замке возврата нет. Прошедшие недели изменили Мелли во многом. Она уже не та девушка, что когда-то заплетала косы, думая о том, какая лента ей больше к лицу. Она много пережила и выстояла. И не только выстояла, но окрепла и ожила.