Убу
Шрифт:
Его часто видели у островов Берингова моря, затем он ушел к берегам Канады. О нем долго не было никаких слухов, пока он не попал в рыбацкие сети и не был продан в научный океанариум, где и получил имя Наму.
Конец его был блистательным. Но расскажем все по порядку.
Наму не привык к тому, чтобы сети ставили между островами. Он погнался за рыбой и вместе с ней попал в ловушку.
С той поры и до конца жизни между ним и бескрайней морской далью возникла какая-то стенка, от которой звуки его
До прибытия яхты хозяина Наму плавал в загоне, отгороженном от моря растянутой сетью. Двигаясь, он поводил головой из стороны в сторону и поражался переменам в своей жизни.
Он старался понять свое положение. Он знал: чтобы добыть пищу, надо много плавать. Здесь же вместо плавания было какое-то непривычное кружение, от которого тупела голова, а пища падала откуда-то с неба, поднимая в воде рябь, всплески и рыбью суматоху. Даже сама вода была здесь непривычной. Прибрежная, она быстро нагревалась, а вкус ее водорослей и мелких беспозвоночных был иной, чуждый, и косатке хотелось уйти подальше в глубину. Но мешала сеть, которую близорукий кит принимал за скалу из пористого камня.
Рядом не было ни друзей, ни подруг.
Где-то за стенкой у Наму остались знакомые звери и маленькая игривая косатка. Он, пожалуй, охотней примирился б с неволей, если бы она крутилась в воде рядом с ним. День и ночь ждал ее Наму.
Как-то раз он сделал открытие, что стенка загона прозрачна. За ней мелькнула тень длиннее рыбы, короче тюленя. Стенка не была каменной. Но не это его заинтересовало. Гораздо любопытней было поведение тени. Она, видно, не боялась Наму и не спешила скрыться, когда он подплыл поближе.
Тень оказалась существом, которое не было ни тюленем, ни рыбой. Большой глаз во всю голову и два хвоста на конце тела, а ростом с новорожденную косатку.
От воспоминания о косатке сердце кита дрогнуло. Сейчас приплывет мать детеныша, за ней явятся и остальные киты. И Наму заурчал дружелюбно, взволнованно, словно исполинская кошка:
— Уррр, уррр, урр…
Человек в маске (это был хозяин Наму) отозвался, передразнивая:
— Уррр…
Кит подумал. Взбурлил хвостом воду.
— Уррр, уррр… — повторил он.
«Ах ты, животное, как славно мы заговорили! — подумал хозяин. — Надо нам почаще беседовать! — Человек был возбужден не меньше Наму. — Угадать бы твои мысли, вот что!..»
Кит действительно думал.
Но только не словами, конечно, а набором звуков.
У Наму в словаре, как и у его сородичей, были сигналы для выражения зова, опасения, недовольства, удовлетворения, злости, жалобы, ссоры.
А человек, по профессии зоопсихолог, рассуждал так: «Наму непонятно во мне многое, но как любой пустяк, одежда, записка может стать для нас частью человека, так, возможно, для Наму мое урчание и мои ласты сделались частью косатки, а остальное ему неважно, И если я прав, то у Наму сильное воображение!»
Теперь при каждой
Вскоре Наму загнали в клетку, чтобы доставить в океанариум. Клетку так укрепили между двумя плотами, что нижняя ее часть скрылась под палубой, а верхняя возвышалась над водой.
Кит мог то опускаться под воду, то дышать воздухом.
В новой тюрьме ему стало гораздо хуже, чем в загоне. Стены ее были сдвинуты пугающе близко, звуки отскакивали от них и оглушали кита не меньше, чем выстрел из ружья над нашим ухом.
Еще тяжелей стало, когда вслед за клеткой поплыли неизвестно откуда явившиеся косатки.
Они сопровождали пленника, как почетный эскорт на похоронах, — черные, печально фыркающие животные.
Наму слышал их голоса, выставлял голову из воды, чтоб посмотреть на них, и видел сквозь прутья клетки в отдалении черные плавники.
Особенно волновала его молодая мать с детенышем. Переговариваясь с китихой, Наму принимал ее за свою косатку, а та, словно жалея его, еще долго плыла вслед за плотом, даже когда остальные киты отстали.
Но прошел еще час, косатка тоже покинула его, и Наму забесновался. Он кричал и выпрыгивал из воды, разбивая морду о металлический потолок. Он выломал крышу своей каталажки, погнул прутья и притих, только услышав урчание спустившегося под воду человека.
Страсть, возникшая в косатке, сделала его зорким. Теперь он смог разглядеть, что существо с двумя хвостами — это странный чужак, ничуть не похожий на соплеменников Наму, хотя и говорящий их голосом. Догадавшись, Наму показал человеку свои страшные зубы, а взгляд кита стал змеиным.
Наму впал в тоску. Саднили раны на голове. Из глубин моря доносились только никчемные звуки: ритмические песни рыб да шум работающих винтов буксира. Огромное тело страдало от скованности движений. Такой жизнью он еще никогда не жил. Ему вспомнилось, как умирала его мать, разбившаяся о скалу. Вот сейчас у него тоже, как у его матери, затрепещут плавники, тело изогнется в одну-другую сторону, и он затихнет, как затихла она.
Кит задремал внезапно, как обмер…
Попав в просторный океанариум, Наму отказался от пищи. Он мог часами лежать в воде не двигаясь, выпуская фонтаны. Дышал он часто, будто выброшенный на мелководье, и худел, живя за счет подкожного жира.
Все ему было безразлично. Еще в клетке потерял он интерес к существу с двумя хвостами и тогда же почувствовал в его урчании какую-то ложь, отчего стал встречать хозяина неприветливее, чем лев, потерявший любимую собачку, встречает нового пса.
«Чтобы поговорить с Наму, мне в пору самому залезть в клетку, как в батискаф», — думал хозяин.
Кит погибал. А как можно было его спасти? Наверно, только посадив к нему напарника. Но где его взять?
И хозяин решился сесть в лодку.