Убу
Шрифт:
Опасность пришла с той стороны, откуда Зейнулла не ждал ее: его неудержимо клонило в сон, а огонь требовал неотрывного наблюдения. Чтобы обезопасить себя и с этой стороны, Зейнулла прибег к жестокому, но необходимому сейчас способу избавиться от сонливости: он рукояткой воткнул нож в землю, и каждый раз, чуть только Зейнулла начинал клевать носом, острие ножа больно кололо его в подбородок. Зейнулла приходил в себя и подбрасывал в костер.
А ночь все тянулась, тянулась, дрожа и мигая звездами. Иногда звезды падали, и тогда черноту неба прорезывал ослепительный, замирающий у земли след. Нож
Утром шакалы ушли, растворились в рассветной дымке, но к полудню вернулись снова, и Зейнулла видел мелькавшие тут и там остроухие злые морды животных. Опять началась пытка солнцем и жаждой, а шакалы, не видя перед собой пугающего их ночью огня, осмелели вконец и перебегали с места на место чуть ли не на расстоянии вытянутой руки. Зейнулла сжал нож.
Внезапно послышался свистящий звук рассекаемого телом воздуха; шакалы бросились врассыпную, но их настиг тяжелый, отливающий медью ком и ударил в самую середину бегущих. Отчаянный, предсмертный визг одного из шакалов слился с торжествующим, хриплым клекотом: вцепившись одной лапой в глаза, а другой в спину шакала, орел крутил и ломал его, нахлестывая с боков гигантскими крыльями.
Что-то блеснуло под солнцем на лапе орла. Зейнулла напряг глаза и увидел, что птица окольцована: лапу беркута, как серебристая змейка, обвивала тонкая самодельная цепочка.
Зейнулла так разволновался, что забыл обо всем на свете. Не обращая внимания на боль в ноге, он привстал и позвал спекшимися, растресканными губами:
— Кый-ту!..
Шепот долетел до орла. Он вздрогнул и посмотрел по сторонам, пытаясь увидеть того, кто его звал.
— Кый-ту!.. — повторил Зейнулла.
Орел неловко спрыгнул с тела шакала и, волоча по земле крылья, вперевалку пошел на зов. Иногда трава скрывала от глаз орла человека, и тогда он останавливался и вытягивал шею, будто становился на цыпочки.
Зейнулла не знал, что сулит ему эта нежданная встречали на всякий случай приготовился к худшему. Трава, раздвигаемая орлом, шуршала все слышней, и, наконец, беркут появился из нее — огромный и страшный, как доисторический птеродактиль, Взгляды человека и птицы встретились, и человек не прочел в глазах орла ни хорошего, ни плохого. Они горели ровным желтым огнем, и Зейнулле показалось, что беркут не видит его.
— Кый-ту… — в третий раз позвал он.
Будто припоминая что-то, беркут наклонил набок голову и уже с интересом уставился на Зейнуллу. И вдруг распустил крылья, широко раскрыл клюв и смешно затоптался перед охотником — совсем как в старые времена, когда, бывало, требовал мяса.
«Это очень умный беркут, — думал Зейнулла, размазывая текшие по щекам слезы. — А я старый, никуда не годный ишак…»
Собрав все силы, Зейнулла пополз к тому месту, где лежал уже околевший шакал, и беркут следовал за ним, по-прежнему раскрывая клюв и показывая красный остроконечный язык.
Зейнулла ободрал шакала и накормил беркута. Сам он попользоваться ничем не мог, потому что от мяса несло таким смрадом, что старику едва не сделалось дурно. Насытившийся беркут долго чистил и расправлял перья, а потом сорвался и полетел к горам. Зейнулла проводил
На этот раз он очнулся уже ночью. Первой его мыслью была мысль о шакалах. Если они появятся снова, он ничего не сможет противопоставить им: у него нет уже сил.
Шакалы явиться не замедлили. Теперь их привлекал еще и запах мертвого собрата, и они, постепенно наглея, как и в прошлую ночь, смыкали круг. Но едва первые из них приблизились к останкам, в темноте туго ударили крылья, и из травы навстречу шакалам выпрыгнула сгорбленная, мрачная фигура беркута. Не ожидавшие отпора, шакалы пустились наутек, а беркут, как Соловей-разбойник, посвистав и пощелкав им для острастки вслед, завернулся, как в бурку, в крылья и застыл. Теперь Зейнулла мог быть спокоен: пока этот крылатый страж находился на посту, ему не страшны были никакие шакалы. Уже не думая ни о чем, старик натянул на голову чапан и уснул как убитый.
Если бы он мог что-нибудь чувствовать в это время, он бы увидел, как опять вернулись шакалы и как опять ринулся им навстречу недремлющий беркут. И всю ночь в степи раздавались тугие удары крыльев, яростное орлиное щелканье и бессильный визг шакалов. Потом до сознания старика донеслись лай собак, лошадиный топот, людские голоса. Его подняли и понесли, и когда временами он открывал глаза, видел в кебе планирующую в потоках воздуха птицу, и перья птицы в лучах солнца червонели и переливались золотом…
С того дня беркут и человек были неразлучны. Они не вспоминали старых обид, ибо те были искуплены дорогой ценой, и помнили добро, ибо в их жизни его было не так уж и много. Каждый из них занимался своим делом, не мешая друг другу: беркут с утра улетал, а старик плел сетки и чинил капканы. Вечером, когда прилетал орел, они садились у порога и подолгу смотрели на горы, потому что для одного они были родиной, а другой отдал им лучшие годы своей жизни. Кто знает, что заставило орла покинуть недоступные снежные пики и возвратиться к дымному человеческому очагу — подступавшая ли старость, гонение ли ближних или какие другие, неведомые ему самому причины?..
И вот теперь беркут умирал.
Много смертей видел на своем веку Зейнулла и сам без трепета ждал уготованного всему живому срока, но сейчас был глубоко опечален. Умирал его единственный близкий, и Зейнулла ничем не мог помочь ему, ибо старость неизлечима.
Ночью старика кольнуло в сердце.
Он встал, засветил огонь, подошел к клети.
Беркут лежал, распластав огромные крылья.
— Кый-ту, — с надеждой позвал Зейнулла.
Орел не отозвался. Зейнулла вошел в клеть и потрогал тело птицы. Тепло уже уходило из него. Зейнулла с трудом вытащил беркута из клети, завернул его в кошму и пошел седлать лошадь.
Он повез мертвого друга в горы, чтобы там похоронить его.
В темноте Зейнулла вырыл могилу и осторожно опустил в нее тело беркута. Потом он зарыл яму, заровнял ее и закидал сверху камнями.
Так когда-то хоронили самых близких родственников его далекие пращуры.