Убийца роз
Шрифт:
На этой самой скамье она впервые подала ему руку, и он осмелился ее поцеловать. А сколько раз потом! Эти самые розы она с яростно сверкающими глазами приказала вырыть и перенести в оранжерею, когда приехавшая в гости разведенная жена американского миллионера Вандершильда присела здесь и смотрела больше на него самого, чем на его розы. Какое это было время!
Франк Аршалык вздыхает и смотрит на землю. И вчера ее здесь не было. Вот уже который день… И придет ли сегодня?
Он встает и понуро бредет к оранжерее. Теперь он уже не замечает, что одна из перламутровых раковин, которыми выложены края дорожки, выпала. В другом месте трава, которая должна только покрывать черную,
На скамейке у двери оранжереи, привалившись к поросшей плющом стене, сидит и покуривает свою трубку ведающий дворцовыми погребами старый Йонк. К этому пороку он пристрастился еще в те времена, когда у него была своя гостиница с ресторацией в Аграме. Тайком он покуривает и здесь, где это строжайше запрещено, где только одни господа изредка дымят сигарой. Но Аршалыка Йонк не очень боится, они добрые друзья. Не торопясь, он прячет трубку.
— Доброе утро, господин Аршалык. А я и не знал, что вы поднялись вместе с баронессой Пикар.
— Баронесса Пикар еще не могла подняться.
Йонк ухмыляется во все свое широкое, румяное лицо.
— Вот и я так думал, пока не увидел. Уже с час, как проснулась. Вы же знаете, этот Аграм еще дает мне себя знать. А тут еще уборщица говорит, что в моей комнате табаком пахнет, вот я и открыл окно — проветрить. Гляжу: госпожа баронесса идет к воротам, за которыми людской двор.
— Людской двор? Вы наверняка обознались.
— Наверняка — нет. Потому что через минуту она уже шла обратно, заметила открытое окно, подошла и смотрит наверх. А я спрятался за занавеской, и она меня не заметила. Постояла немного и вошла.
— Довольно странно.
Йонк усмехается и благодушно вытягивает ноги.
— А я ничего странного не вижу. В ней же течет кровь французского земледела. Вы слышали: барон Пикар женился на ней в шестьдесят лет, и только из-за большого приданого. Ну, понятно, ее древнее дворянское происхождение безупречно, потому что иначе Франческа Эстергази… Что с вами? Простудились?
— Нет… Наверное… камешек попал в башмак.
— Так присядьте и вытряхните. А простудиться легче легкого — когда вы целый день в этой своей бане торчите. У меня голова от этого угара кругом идет, стоит вам дверь приоткрыть.
— К этому надо привыкнуть.
— Да… так о чем бишь я?.. Я только то хотел сказать, что баронесса Пикар здесь уже освоилась, как у себя дома. Поговаривают, что граф этот дворец совсем отдаст дочери и виконту Пикару. А уж тогда баронесса будет здесь настоящей хозяйкой. А что рано встает — так я дамочек этой породы знаю. Большую часть работников выставит. Может быть, и вас. Меня-то уж наверняка.
— Я об этом ничего не знаю.
— А я слышал… Баронесса Пикар, это вам не Эстергази. Она тут все перешерстит. Я не знаю, но вы-то там бываете. Говорят, вчера чайную чашку взяла у лакея обеими руками… Это-то вы знаете, что виконт Пикар сегодня после обеда приезжает.
— Да, это я знаю. Но что тут особенного…
Франк Аршалык идет в оранжерею. Ему всегда противно слушать лакейские сплетни о господах.
Его охватывает парной, насыщенный душным ароматом воздух. Тропические растения — по-змеиному извиваясь, сплетаясь в узлы, тянутся по обе стороны. Точно полипы или гигантские пауки, карабкаются среди устроенных в каменных бассейнах топей. В голых кривых переплетениях маячат листья выше человеческого роста размером. Серебристые и зеленые клубы кактусов, точно съежившиеся, насторожившиеся
Франк Аршалык нигде не останавливается. Даже в плодовом отделении, где за запотевшей стеной играют красные, белые и золотистые краски, где огромные зеленые грозди висят на тонких-тонких лозах. Есть там и специальная клубничная теплица, круглый год обслуживающая болеющего белокровием графа Эстергази… Франка Аршалыка все это не интересует.
Он идет в свое отделение, которое во дворце окрестили «розовой лабораторией». Только у него имеется от нее ключ в кармане. Работников он впускает сюда лишь в своем присутствии и ни на минуту не оставляет одних. Здесь целая сеть труб для обогревания и орошения. Изолированные секторы для сравнительных опытов и наблюдений. Покатая стена со сменными стеклами и цветными фильтрами, с помощью которых можно создавать различные комбинации и добиваться различной концентрации света и тепла. В специальном отделении сосуды с различными химикалиями, которые он использует для создания определенных оттенков и форм. Здесь он добился такого, о чем можно написать целые книги. А какие еще замыслы и проекты, этого пока никто в мире не должен знать.
Но сегодня он только мельком оглядывает свои розы. Глаза смотрят на эти годами выращиваемые под неуклонным присмотром растения с изумительными цветами, а мысли витают где-то в другом месте. Он не останавливается у тех видов, которые без подпорки не могут удержать на тонких стебельках большие, темно-желтые соцветия. Не склоняется к тем, которые усеяны мелкими, типа скабиозы, буро-фиолетовыми звездочками. Поворачивается, запирает дверь и снова выходит наружу.
В парке действительно кажется свежо, хотя солнце бьет уже прямо в дверь оранжереи. Ноги слегка дрожат, и голова как будто чуточку хмельная. Надо присесть там, где недавно сидел Йонк, и привалиться к заросшей плющом стене. Он закрывает глаза и ждет, пока пульс не придет в норму.
На дорожке слышится скрип шагов. Он узнает их. Это Марина, в чьем ведении стол высших дворцовых служащих. Как тень преследует его. И если даже шагов не слышно, то всегда чувствуется издали ее взгляд. Он открывает глаза — ледяные и непреклонные.
Молодая словенка с того берега Дуная сегодня снова в своем фантастическом народном костюме. Так бывает всегда, если во дворце ждут знатных гостей. Иметь с ними дело ей не приходится. Но зато положено стоять поодаль, в пестрой толпе, вместе с другими, чтобы приезжим, если захочется, было на что полюбоваться… Лицо у нее смуглое, как у цыганки. Над темными глазами высоко изогнутые бархатные дуги бровей. В глазах все тот же влажный, истомный блеск, который всегда делает садовника неловким и раздражительным. Назло ей и себе самому он долго смотрит в эти красивые, безгранично покорные глаза.
— Что вам, Марина?
Бархатные брови дергаются от этого холодного, небрежного, даже обидного вопроса.
— Я только хотела узнать, вы будете пить молоко в столовой или у себя в комнате?
— Мне кажется, вы должны помнить. Неделю назад я вас просил: по утрам чай. После оранжереи молоко мне кажется противным.
— Простите, но вчера вы хотели молока.
— Вчера утром я не был в оранжерее. Попрошу стакан чая. В мою комнату — если вам не обременительно.
Он хорошо знает, что ей ничто не может быть обременительно. Что для нее нет большей радости, чем постоянно услужать ему. Но он нарочно говорит так, чтобы задеть ее, причинить боль. Несносна ему эта покорность и влюбленная назойливость.