Убийца Гора

Норман Джон

У Филлис по щекам катились слезы.

— Опусти руки, рабыня, — скомандовала Элизабет, и Филлис с облегчением отошла назад, к Вирджинии.

Впереди на помосте осталась только Элизабет. Она гордо встряхнула головой.

— Ну, а я сама? — рассмеялась она. — Кому из вас не хотелось бы заковать меня в цепи?

Такого в зале не нашлось, в чем убеждал дружный рев зрителей, с энтузиазмом принявшихся колотить правым кулаком по левому плечу, даря девушке горианские аплодисменты.

— Не могу сказать, — заметила

она, — что я этого не достойна.

Она этого, безусловно, достойна, подтвердили неистовые вопли зрителей.

Элизабет пальцем указала на симпатичного парня в первых рядах, очевидно мастера по выделке шкур.

— Вот ты, — спросила она, — хотел бы иметь меня своей рабыней?

Тот, рассмеявшись, хлопнул руками по коленям.

— Хотел бы! — признался он.

— А ты, — указала она на торговца в богатых одеяниях, не сводящего с неё горящего взгляда, — ты хотел бы, чтобы я принадлежала тебе?

— Конечно, — не стал отрицать тот.

— Найдется ли в зале мужчина, кто не хотел бы держать меня в объятиях?

Дружный крик потряс стены старого, видавшего виды Куруманского рынка.

— Нет! — в один голос убежденно заявили зрители.

— Но ведь сейчас я только жалкая рабыня без господина, — грустным голосом поведала она о своей трагедии и протянула к публике свои руки, держа их над головой так, словно они были скованы цепями. — Кто из вас купит меня?

На аукциониста обрушился шквал предложений.

Элизабет вернулась к своим подругам и, взяв их под руки, вывела в самый центр помоста.

— Кому мы достанемся? — снова спросила она.

— Восемьсот золотых! — предложил один из желающих.

— Восемьсот пятьдесят! — тут же перебил его другой.

Затем ставка подпрыгнула до девятисот пятидесяти, ещё через мгновение дошла — страшно даже сказать! — до тысячи, и наконец кто-то предложил совершенно астрономическую сумму в тысячу четыреста золотых тарнов.

Ведущий сделал сигнал музыкантам, и пока он демонстративно держал над головой руку с открытой и повернутой к публике ладонью, девушки исполнили финальный момент танца новоприобретенной рабыни, отражающего её радость от сознания, что скоро она будет лежать в объятиях своего нового господина. Танец заканчивался сценой коленопреклоненной рабыни, застывающей в позе полной покорности, с низко опущенной головой и протянутыми господину для сковывания их наручниками ладонями.

С минуту ведущий аукциона ждал, пока стихнут овации, и тут ему была предложена за девушек совершенно невероятная, фантастическая ставка в полторы тысячи золотых монет. Насколько я знаю, никогда ещё на Куруманском невольничьем рынке никто подобной суммы за трех рабынь не предлагал. Да, предприятие Кернуса, безусловно, было доходным.

Аукционист обвел глазами притихший зал.

— Итак, я закрываю ладонь, — объявил он.

— Не закрывай, —

крикнул ему Самос.

Ведущий с почтением посмотрел на рабовладельца, представителя грязного, убогого, злобного Порт-Кара, на этого господина и — как его за глаза называли — бича блистательной Тассы.

— Желает ли теперь Самос, первый и наиболее уважаемый из рабовладельцев Порт-Кара, господин и украшение блистательной Тассы, проявить свой интерес к нашим торгам? — спросил аукционист.

— Желает, — коротко, с невозмутимым выражением лица ответил тот.

— И какую цену он собирается предложить?

— Самос, — неторопливо ответил человек, — первый из рабовладельцев Порт-Кара предлагает за всех этих троих стоящих на помосте девчонок три тысячи золотых тарнов.

Присутствующие ахнули.

Аукционист, пораженный, отступил на шаг назад.

Даже девушки невольно подняли головы, в корне разрушая финальную сцену танца с олицетворением ими полной покорности. Затем они, обменявшись улыбками, снова склонили головы, радостные и гордые своим успехом. Я почувствовал дурноту. Элизабет, несомненно, считает Самоса агентом Царствующих Жрецов, приобретающим их, чтобы предоставить свободу и безопасность.

Кернус расхохотался.

Кулак ведущего аукциона сомкнулся, словно схватывая пригоршню попавших в него монет.

— Продано! — объявил он.

Зрители принялись громко начали делиться переполнявшими их впечатлениями.

Поднявшийся на помост помощник ведущего сковал наручниками запястья девушек и соединил их цепью, приготовив к выводу новым владельцем из здания рынка.

— Еще дикарок! — бушевали зрители. — Давайте посмотрим следующих! — требовали они.

— Непременно! — воскликнул ведущий. — Непременно! Здесь хватит дикарок до конца ночи. Вы не будете разочарованы. Все они красивы и прошли отличное обучение. Уверяю вас, вы получите настоящее удовольствие!

Присутствующие ответили ликующими воплями.

Элизабет и обе девушки были уже в цепях. Филлис и Вирджиния, очевидно, мучительно переживали только что перенесенное ими тяжелое испытание; в глазах у них блестели слезы. Элизабет, напротив, казалась радостной и довольной собой. Когда они готовились спуститься с деревянного помоста, Кернус, ткнув в мою сторону рукой, приказал двоим охранникам:

— Поднимите этого идиота на ноги, пусть она на него посмотрит!

Я отчаянно сопротивлялся, но выстоять против дюжих охранников не смог.

— Эй! — крикнул Филемон, обращаясь к девушкам на помосте. — Посмотрите на того, кто осмелился быть в числе врагов Кернуса!

Девушки обернулись, и Элизабет, пристально вглядываясь в толпу, впервые за все это время заметила меня, в рабских лохмотьях, со скованными за спиной руками — безнадежного пленника Кернуса, рабовладельца и убара Ара.