Убить Ланселота

Басирин Андрей

– … и еще эти розы!

Стрелок постучал. Дверь распахнулась; на Хоакина обрушился водопад, смешанный с колючими стеблями и ароматными лепестками. К счастью, цветы срезали недавно, и они не успели завянуть, а вода – испортиться.

– Торт ваш… Ой!

Хоакин стряхнул с уха розу. Достал платок и обтер лицо.

– Добрый день, – сказал он. – У моей саламандры нездоровая страсть к поджигательству. Иногда накатывает, просто спасу нет. У вас есть камин?… На худой конец свеча сгодится… Мы потом все потушим,

обещаю. Иначе она устроит пожар.

– Милочка, – рассудительно заметила старушка, – это не Гил-Ллиу. Немедленно извинись перед молодым человеком.

– Боже мой! – ахнула девушка. – Простите, пожалуйста. Я вас перепутала с одним негодяем.

– Я похож на негодяя?

– Нисколько. Вы входите, входите. И камзол снимайте, я почищу.

Комната Летиции досталась более чем скромная. Две кровати, столик, шкаф. На столе стояли фарфоровые тарелки с супом и бутылка вина. К обеду путешественницы еще не притронулись.

– Ты неосторожна, милочка. – Старшая захлопнула за Хоакином дверь, едва не прищемив полу камзола. – Он мог прятаться в коридоре.

– Оставьте, госпожа настоятельница… Лучше помогите привести в порядок костюм гостя.

Они помогли стрелку снять камзол. Табакерку Хоакин положил на стол.

– Простите. Простите, простите, – повторяла девушка, орудуя щеткой. – Это все мерзавец Гил-Ллиу. Он повсюду меня преследует!

– Нас, милочка, нас, – поджала губы старушонка. – Не забывай!

– Да, госпожа настоятельница. Конечно же нас.

Девушка вытерла Хоакину волосы полотенцем.

– Он ужасный пошляк, – вздохнула она. – Могу я попросить вас об одном одолжении?…

– Конечно, сударыня. Все что уго…

– Вызовите его на дуэль. На шпагах или луках.

– О нет, – встряла настоятельница. – Дуэль – это слишком аристократично. Сочините на него памфлет. Или пасквиль.

– Хорошо, хорошо. Памфлет, потом дуэль. Или наоборот…

Насупленная саламандра выглянула из табакерки и огляделась. На столе стоял подсвечник. Слава богу! Затрещал первый огонечек, затем второй. Инцери вскарабкалась на полку и дунула на фитиль третьей свечки. Та пыхнула желтеньким язычком пламени.

– Кто это? – вскинула брови девушка.

– Моя саламандра. Я о ней рассказывал.

– Какая красавица! – Девушка присела и провела пальцем по саламандровой спинке. Инцери блаженно выгнулась. – Умница, красавица! Самая красивая из всех, кого я видела. Это правда, что они питаются каменным маслом?

Инцери фыркнула.

– А правда, что вы питаетесь чесноком? – ядовито осведомилась она.

Когда Хоакин спустился в общий зал, Гилтамас успел улететь. Фея скучала в одиночестве.

– Хорошие новости, – сообщил стрелок, усаживаясь – Я только что разговаривал с Ляменто.

– То-то ты мокрый такой. Вы вместе принимали ванну?

– Вовсе

нет. Она бросила в меня вазу с цветами.

– Прекрасное знакомство. – Фея воодушевилась. – Я же говорила, что она к тебе неравнодушна. На, выпей. А то простудишься, расчихаешься.

Хок послушно налил себе вина.

– А еще она говорит, что ее принесут в жертву Бахамоту. Во время коронации Фероче.

– Бахамот – это тримегистийский зверь? – уточнила Маггара. – Всегда их путала. Рух – в Шахинпаде, Базплиск – в Доннельфаме. Повезло девчонке, ничего не скажешь.

– Да уж, повезло.

Хоакин помрачнел.

Летиции в самом деле повезло. Монастырей, в которых воспитывались жертвенные девы, хватало, а вот зверей великих наличествовало всего двенадцать – по числу правителей. Короли Дюжины менялись редко. Большинство дев-монахинь доживали до старости, так и не исполнив своего предназначения.

– А знаешь, кто будет ланселотничать? – спросила фея. – Вон тот, лысоватый. Гури Гил-Ллиу.

Хоакин с интересом осмотрел бродягу:

– Который раз слышу это слово. Что значит «ланселотничать»?

– А ты не знаешь? Это старый обычай, ты мог о нем слышать в академии. Или увидеть воочию – если бы на твоей памяти короновали шарлатана.

– Когда я родился, Бизоатон Фортиссимо уже двести лет как правил. А в академии я прогуливал все, что можно.

– Значит, слушай. О первом Ланселоте ты слышал?

– Нет.

– Конечно. У вас эта легенда запрещена… Имя «Ланселот» тоже. Осталось лишь дурацкое «ланселотничать». – Феечка огляделась: не подслушивает ли кто? – Мы в Благом Дворе многое помним… Ланселот был великим воином. И он сражался с перводраконом.

– Зачем? Зверя ведь невозможно победить. Да и смысла в том нет.

– Это сейчас нет. А тогда чудовища были дикими. Люди боролись с ними, пока не поняли, что этого бремени не вынести ни вам, ни им. Ланселот едва не погиб. Зато после сражения перводракон согласился на переговоры. Двенадцать зверей великих пришли в двенадцать городов мира, и воцарился золотой век.

– Эра Чудовищ.

– Называй как хочешь. Старейшины Благого Двора говорят, что вам она пошла на пользу. Ты ведь не знаешь, что такое «война»?

– Это вроде ланселотничанья?

– Почти.

Маггара задумалась. Не хватало слов, чтобы объяснить то, что для нее было очевидно. Террокс давно уже не знал войн. Каждый из двенадцати зверей мог с легкостью раскидать любую армию. Но сама по себе сила не способна ничего гарантировать.

Важно равновесие сил.

Это равновесие и обеспечивал Ланселот. Бродяга, бунтарь и убийца никуда не делся с Террокса. Время от времени он возрождался вновь, и его имя сдерживало зверей великих не хуже клеток и цепей. Не будь Ланселота, люди давно попали бы во власть чудовищ.