Убить демократа
Шрифт:
не сказал. Меня это не беспокоило. Информация, которой я располагал, обеспечивала мою безопасность. Но вы не выполнили моего основного условия. Вы обрекли меня на роль сироты в этом огромном мире. Сироты, который дорожит любой старой фотографией в чужом доме. Потому что он сирота. Потому что он предполагает, что где-то в мире такая же душа ищет свои полузабытые корни. Вы убили мою семью. И сегодня я намерен выставить вам за это счет.
– - Я не имел к этому решению никакого отношения, -- заметил Профессор.
– - А мне насрать, имели или не имели.
–
Смотритель маяка закурил еще одну сигарету и, помолчав, продолжал:
– - История с покушением на меня в устье Эльбы. Я понимаю, что это была не ваша акция, а этого дурака Шишковца. И снова очень удобно: он отвечает за то, а вы за это. Да нет, Профессор, вы прекрасно знали об этой акции, она не могла пройти мимо вас.
Просто вы решили не связываться со всемогущим вице-премьером, который на поверку оказался обыкновенным мелким взяточником. Мне просто повезло, что один джентльмен, схожий со мной по внешнему виду, позарился на мои документы, деньги и вещи. А уж напустить на него ваших турок -- это была
вообще не задача. Откровенно говоря, я и тогда невольно, в душе, вывел вас за грань ответственности. Ну, хотя бы потому, что Шишковец не знал, чем я могу ответить, какой информацией располагаю, а вы знали. Впрочем, почему Шишковец не знал? Да нет, знал. Просто ему личная безопасность была куда дороже всей нашей агентурной сети, которая создавалась
десятилетиями. Но все это кончилось. Профессор. Кончилось.
– - Что именно?
– - Наш договор. Три точно такие же дискеты хранятся в одном лондонском, одном цюрихском и одном нью-йоркском банке. И если от меня через определенное время не поступит сигнала, что со мной все в порядке, дискеты начнут движение. Как вы думаете, куда? Не нужно объяснять, нет?
– - И десятки твоих бывших товарищей сядут в тюрьму, -- заметил Профессор.
– - Сотни, Профессор. Не скромничайте. Сотни. Но я думаю, что в германских, американских и лондонских тюрьмах они принесут меньше вреда, чем на свободе, где они вынуждены выполнять ваши приказы и приказы ваших начальников.
– - Это твое окончательное решение?
– - Да. Но прежде я хочу получить ответ на очень простой вопрос. Кто взорвал паром "Регата"? И еще конкретнее: мы или не мы?
– - Ты сам прекрасно знаешь, что такие вопросы не задают и на них не отвечают.
– - Это у вас там в Кремле и в Белом доме не задают и не отвечают.
– - Не знаю, -- помолчав, проговорил Профессор и повторил: -- Не знаю.
– - Странно, но я верю вам. Профессор. Да, верю. Точнее -- очень хочу верить. Странное дело. Вы умудрились прожить почти всю свою жизнь, выполняя самые грязные поручения начальства и оставаясь при этом в душе благородным человеком. И слово "Родина" или, как нынче, "Россия" не звучало в ваших устах фальшиво. Раньше я воспринимал это как данность. Сейчас это мне кажется поразительным. Вы не были благородным человеком. Профессор. А если и были, то очень давно.
– - Что тебе дает право говорить это?
– - А вот то самое, что происходит в этом городе. Как оперативник я могу оценить изящество комбинации, в результате которой к власти приходит НДР. Но это сугубо профессиональный подход. Есть и другой -- человеческий. А по нему все это -- подлость и гнусность.
– - Понятия не имею, откуда ты все это взял, -- попытался возразить Профессор, но смотритель маяка перебил его:
– - Двадцать с лишним лет я не состою в штате разведки. Но все двадцать лет я занимался этим делом с таким рвением, как никто. Потому что речь шла о моей безопасности. Неужели вы думаете, Профессор, что я сказал бы вам хоть единое слово, в котором не был бы на сто процентов уверен?
– - Кэп -- твоя работа?
– - Да.
– - Акция с празднованием седьмого ноября?
– - Да. Но это была не более чем шутка.
– - Зачем ты здесь появился?
– - Пять лет назад, в Кельне, я вам сказал, что не позволю решить России балтийскую проблему преступными методами. Я был на пять лет моложе, российская демократия была еще совсем ребенком, я чувствовал моральную ответственность за мою родину, которую, как мне казалось, я вновь обрел. Я тогда и не подозревал, что вы попытаетесь решить проблему таким образом. Это -- не бандитизм. Это -- хуже. Хотя не знаю, что может быть хуже.
– - Зачем ты отдал документы Комарову?
– - Это была моя ошибка. Я надеялся, что они усилят его позицию. А они стали причиной его смерти. Это было моей последней иллюзией. Глупо, но я рассчитывал, что президент использует этот козырь и докажет всему миру, что Россия -- цивилизованная страна, что весь бандитизм коммунистического режима -- давно в прошлом. Но, как выяснилось, одно лишь сомнение может стать причиной гибели совершенно ни в чем не повинного и ни в чем не замешанного человека.
– - Мы пытались его остановить.
– - Знаю. Даже губернатора посылали к нему на встречу. Встреча окончилась неудачей. Но вы не могли допустить, чтобы Комаров задал свой вопрос на предвыборном собрании. Его разнесла бы пресса. Сначала по городу, а потом по всему миру. И стали бы вслух говорить о том, о чем молчали из мелкополитических соображений. Поэтому он был убит. Я не спрашиваю, санкционировали ли вы это убийство. Потому что я и так знаю: да, санкционировали. Пусть не вы родили эту идею, но вы оплодотворили ее своей властью.