Убик
Шрифт:
— Мисс Бисон, — сказал он секретарше, — найдите, пожалуйста, миссис Эллу Рансайтер и сообщите мне ее номер. И пусть ее доставят в офис 2-А.
Он опустился на стул напротив нее и подцепил щепоть нюхательного табака «Принцы» производства Фрайбурга и Трэйера, а мисс Бисон приступила к исполнению этого сравнительно простого поручения.
Глава 2
Элла Рансайтер лежала, вытянувшись, в своем прозрачном заиндевевшем гробу. Глаза ее были закрыты, а руки, недонесенные до лица, замерли раз и навсегда. Три года прошло с тех пор, когда он видел ее в последний раз… Конечно, она не изменилась — и никогда уже не изменится. По крайней мере внешне. Но каждое возвращение к полужизни, каждая активация приближали ее к окончательной смерти.
Знание того, что общение с ней стоит так дорого, заставляло Рансайтера делать это как можно реже. Главным желанием Эллы, высказанным еще до смерти и при первых пробуждениях, было продолжение участия в делах Ассоциации. Что ж, он исполнял это. Например, сейчас. И шесть или семь раз в прошлом. Он действительно советовался с ней в критические моменты. Как, например, сегодня…
К дьяволу эти наушники, раздраженно подумал он, приспосабливая на голове пластмассовые диски. И этот микрофон… Какое тут может быть общение?.. Его все раздражало: и неудобный стул, который Фогельзанг — или как его там? — подсунул ему, и то, как медленно Элла приходит в чувство. Его вдруг охватила паника: а что, если силы ее уже исчерпаны, а они ему этого не сказали? Скрывают или даже не знают сами? Может быть, стоит вызвать этого типа, Фогельзанга, и потребовать объяснений? Может быть, они совершили какую-то чудовищную ошибку?..
Элла, нежная, незабываемая… как блестели ее глаза, когда она могла открывать их… Этого больше не будет никогда. С ней можно говорить, можно слышать ее голос… но она никогда не откроет глаза и не шевельнет губами. Не улыбнется ему. Не заплачет, когда он уйдет. Чем все это лучше старого доброго исхода, прямой дороги от жизни к могиле? Выбора нет, оборвал он себя. Она все еще со мной…
В наушнике неразборчиво зазвучали слова, путаные, бессмысленные фразы, фрагменты того таинственного сна, в котором она сейчас пребывала. Что там, в полужизни? — не раз задумывался он. Из рассказов Эллы понять этого не удавалось. Ни понять, ни представить. Тяжесть, сказала она однажды. Тяжесть постепенно исчезает, и ты паришь, паришь… а когда полужизнь прекращается, ты покидаешь Систему и летишь прямо к звездам. Впрочем, точно она этого не знала, а лишь предполагала. В то же время страха она не испытывала.
Что же, хорошо и это…
— Привет, Элла, — смущенно сказал Рансайтер в микрофон.
— Ох… — в ее голосе послышалась растерянность. — Здравствуй, Глен, — нет, не растерянность — радостное детское изумление. — Что… Столько времени прошло?
Лицо ее оставалось неподвижным, и Рансайтер отвел глаза.
— Пара лет — сказал он.
— Расскажи, что происходит?
— Боже мой, — сказал он, — все разваливается. Вся организация. Потому я и здесь: ведь ты сама
— Мне снилось… — сказала Элла. — Я видела клубящийся красный свет. Это было ужасно. И все-таки я шла к нему. Я не могла остановиться.
— Да, — сказал Рансайтер. — «Бардо Тодол», «Тибетская Книга Мертвых»… ты помнишь ее? Доктора рекомендовали тебе перечитать ее, когда ты… — он запнулся, потом продолжил: — Когда ты умирала.
— Клубящийся красный свет, — повторила Элла. — Это что-то плохое, да?
— Да, его следует избегать. — Он откашлялся. — Слушай, Элла, у нас большие проблемы. Ты в силах выслушать меня? Не хотелось бы тебя перегружать, и если ты устала, то мы можем просто поболтать…
— Непонятно… Кажется, это снилось мне непрерывно с того нашего последнего разговора. Неужели действительно прошло два года? Знаешь, Глен, что я думаю? Что мы — те, которые здесь, — все больше и больше проникаем друг в друга. Все больше моих снов вовсе не обо мне. Я то мужчина, то старуха, то маленький ребенок… я бываю в местах, которых никогда в жизни не видела, и совершаю не свои поступки…
— Говорят, так бывает, когда изменяешься, готовясь к новой жизни. А клубящийся красный свет означает плохое перерождение, и тебе не следует идти в том направлении. Так что, скорее всего, ты уже начинаешь предчувствовать свою следующую жизнь.
Он испытывал неловкость, произнося все это. Собственных теологических убеждений у него не было. Но явление полужизни было реальностью, а такая реальность кого хочешь сделает теологом…
— Так вот, — начал он, меняя тему. — Я расскажу тебе, что произошло и почему я решил тебя побеспокоить. С. Доул Мелипоун исчез из-под наблюдения.
Повисла мгновенная тишина, а потом Элла рассмеялась.
— С. Доул Мелипоун — кто он или что это? Даже не верится, что может существовать нечто с таким названием.
Смех Эллы, теплый, грудной, заставил Рансайтера сжаться; прошло уже столько лет, а этот смех не забывался. Да, больше десяти лет…
— Ты, наверное, забыла, — сказал Рансайтер.
— Такое не забудешь. С. Доул Мелипоун… Это, случайно, не хоббит?
— Это лучший телепат Раймонда Холлиса. Полтора года назад его засек Джи-Джи Эшвуд, и с тех пор на нем постоянно висит кто-то из наших инерциалов. Мы никогда не теряем его из виду — просто не можем позволить себе такой роскоши. Потому что он по крайней мере вдвое сильнее любого известного нам телепата. И вот он исчез — в числе множества прочих людей Холлиса. Никто ничего не понимает. Вот я и подумал: черт побери, надо спросить Эллу, что она думает по этому поводу. Ты же писала об этом в завещании…
— Да, я помню… — сказала она тихо. — Дайте объявление по ТВ. Предупредите людей… — голос ее слабел и исчезал. — Скажите им…
— Это изматывает тебя, — с сожалением заметил Рансайтер.
— Нет, просто… — Она будто уплывала — все дальше и дальше. — Исчезают только телепаты? — спросила она после паузы.
— Телепаты и предсказатели. На Земле их нет, это точно. Множество наших инерциалов болтаются без дела, потому что их подопечные испарились. И это меня страшно тревожит — не то, конечно, что заказов на услуги инерциалов стало меньше, а то, что мы ничего не понимаем в происходящем. Я подозреваю, что все эти исчезнувшие сидят где-то и работают над чем-то — все вместе и над одной задачей. Кто-то их нанял, всю их банду, но только Холлис знает, кто и зачем. И что вообще все это значит.