Убежища
Шрифт:
– Ты, змеерукий, тише! Зачем пришел?
– Князь, человек Вы или демон - прекратите оскорбления!!!
И впервые в жизни Бенедикт применил кое-что из матросской брани. Она оказалась уместна, а сам проситель развеселился.
– Вот как?
– опасно и вежливо заинтересовался Эомер.
– Тогда спрошу иначе - чего же ты хочешь, странник?
Старик издевался, это было очевидно - не имеет значения, как спрашивать о целях. Ядовитая его издевка пролетела мимо и в змеерукого не попала. Бенедикт сосредоточился на миг, подобрать слова:
– Мне нужно... мне необходимо повернуть время вспять. Не сделать так, - собрался он и поглядел в сверкающе-синие глаза очень,
– Все этого хотят, всем этого позарез надо, - старик ворчал где-то ниже бенедиктова уха, справа, а не напротив. Бенедикт обернулся: на собеседнике белое облачение, вроде повседневного папского, но без пелерины и головного убора, опирается он на тяжелый темный табурет с резными ножками.
– Все гоняются за моментами перелома! Погоди-ка, я тебя знаю - мальчишка приходил от тебя семь лет назад...
– Не я его послал. Но у него все получилось. И я...
– Понял. Проведу тебя.
– Вас поддержать, князь?
– Нет, не мешай. Проходи вперед.
Тогда ты погонишь меня железом, как раба...
Эомер махнул рукой, и Бенедикт послушно побрел впереди. Сзади топал табурет и хрипло дышал грузный старик, создавая ощущение опасности, неотступного Рока. Или очень большой крысы, роняющей мебель в панике предсмертной муки. Когда топот и одышка стали нестерпимы, Эомер ушел к провалу, поставил табурет и уселся на край пропасти так, что передние ножки бывшего коня повисли в воздухе. Он озабоченно качнулся вперед, потом назад, поймал баланс и улыбнулся:
– Теперь ты!
– Что мне делать?
– Сидеть над пропастью, что еще?!
Бенедикт сначала уселся на краю со скрещенными ногами, потом спустил их вниз. Как осыпались камни, слышно не было. Что ж, положение комическое и утомительное - сварливый старикашка, опасный край (любой комар может налететь на Бенедикта, вывести из равновесия и заставить упасть в пропасть), смертная тоска и скука. Старый ворчун уставился в побелевшее небо и беззаботно, едва заметно, покачивался. Чтобы не покоряться ему сверх предела, Бенедикт стал смотреть вниз, в спрятанный там туман. Но ничего видно не было - только частые, черные, узкие, как шпили церквей, еловые головы; ветры не касались их, и многие сгибались под чрезмерной тяжестью шишек. И не здесь, не здесь должен он сидеть сейчас! Когда под Бенедиктом поползли, заскользили вниз мелкие камни, он был уже далеко - под виселицей, неким вечером.
***
Точнее, он к этой виселице подходил. Все не так плохо - чуть выше по склону Игнатий вроде бы дружелюбно беседовал с какой-то парочкой совсем зеленых юнцов в черных куртках. Похоже, медики, и друг от друга их не отличишь. Если они не близнецы, это чудо. Но все равно это только видение, и точно не от Бога. За спинами этих двоих появился третий - высокий, крепкий, тоже в черном (на черном плохо видно кровь) - и стал наблюдать. Игнатий слегка насторожился. Бенедикт крикнул:
– Ты что, с ними?! Я сейчас!
И тогда один из мальчиков достал ланцет из рукава, второй поднял камень, а лохматый, заметив ректора, насторожился. Откуда-то выскочил Урс, обогнал Бенедикта, ударил рослого головой в пах, а потом вцепился сзади под колено и повалил. Игнатий пнул по руке с ланцетом и ударил мальчишку с камнем в челюсть - пока не особенно стараясь, даже снисходительно. Бенедикт рванул к нему, но четверо перекрыли путь,
Бенедикт поджал ноги и пнул сразу обоих конвоиров. Кто-то охнул, а ректора стукнули твердым по затылку, наполнили голову легкими искрами и колесами пламени. Он еще раз отлягнулся, не попал, и его, встряхнув, как мешок, поставили к столбу. Держали трое - откуда они взялись?
– блондин и рослый наблюдали со стороны, а рыхлый, сырой юнец тряс веревочной петлей прямо перед носом жертвы.
– Вот сейчас, - похабно задыхался он, - Мы тебя подвесим, а потом будем поджаривать и отрезать по кусочку. И скормим тебе же! Знаешь, с чего начнем?
– Дурак, на аркане не вешают - распустится узел, - это голос Гауптманна? Рыхлый парень замешкался.
– Ну, удавим...
Тут на лице жертвы образовалась очень, очень опасная ухмылочка. Так изменялось лицо ректора, когда он был вынужден отчислять неуспевающих, и молодые люди ее прекрасно знали. По крайней мере, рыхлый знал, он покидал университет дважды, и каждый раз богатые дядюшки просили за него...
– Ах, так, детки!
– Прошипел в нос Бенедикт, - Так это ты, сучий ты сын!
Это бедное наслаждение, обозвать мерзавца, труса и идиота подходящими словами, взбодрило его, а у парней тут же вспотели руки. В ректоре очнулся азартный и практичный бродячий студент. Стоило крутануть кистями, и парни выпустили его. Это была шваль, мелкая шваль. Блондин и рослый набирали себе клевретов, а ученик живописца пришел просто из любопытства. Зная это, Бенедикт отпустил своего змея на свободу и пошел короткими шагами на рыхлого. Тот растопырил кисти так, будто собирался сломать кадык. А Бенедикт окружал его выпадами, подобными движению хлыста или растущей лозы, и приговаривал:
– Ах, так? Ты, значит, кочуешь с медицинского на юридический и обратно? И никому ты не нужен, кроме белобрысого, ты, рабская шлюха!
Парень попробовал поймать его за горло и промахнулся, Бенедикт ответил ударом по скуле, тут же ему в затылок ударилось что-то пружинящее - видимо, брошенная палка. Медлить смысла не было, они осмелеют. Собственные вьющиеся движения возбудили Бенедикта, плоть дала слабину и начала освобождение. Он, сделав вид, что хочет ткнуть противнику в глаза, чуть обождал, схватил его левой рукой за яйца и сжал пальцы. Рыхлый взвыл, но устоял на ногах. Словесности молодой человек не понимал совершенно, а на практике оказался весьма неглуп. Если он отступал, то мог ожидать, что ректор ослабит хватку. Если останавливался, яйцам причинялась невыносимая боль. Это, по крайней мере, до него дошло - в отличие от философии логики, законов и анатомии. Сам Бенедикт получил в оскаленные зубы, но улыбаться не перестал и тем смутил противника еще больше. Так он и двигал его, ходячую мебель, и было это весело, пусть и риск получить ножом в спину только возрастал. Кто-то взвизгнул справа - не пес, мальчишка, - и прозвучала родная, добротная брань. А вот о гениталиях парню упоминать не следовало - оскопление уже состоялось, хотя в этом сне наяву Игнатий был еще здоров и силен.