Убежища
Шрифт:
Он знал - философия не имеет прочного отношения к истине; сама же истина познается на практике, хотя бы с помощью ребячьего мужества и кулаков. Ради истины погибают, убивают и странствуют, занимаются любовью. Обычно думают, что любовью занимаются либо ради наслаждения, либо ради Бога, повелевшего иметь детей. Тут же, очень быстро, он понял, почему так не любит заглавных букв, которые используют сейчас все серьезные мыслители - заглавные буквы создают некое Идеальное Пространство, куда легко сбежать во мгновение ока, а он должен оставаться здесь и во все моменты этого "здесь". Бенедикт, "Грядый во имя Господне", в этот день свободен: ведь истина - это то, что тебя убьет; он, кажется, всегда это знал. Она ужасна, беспощадна, невыразима и познается только в действии, так как в заданной форме не приживается - но все эти названия не имеют значения, не имеют никакого смысла для самой истины - только ее воплощение в действии значимо. А воплощать-то медики умеют.
Ректор был по-настоящему разочарован: почему это медики, специалисты, радостно согласились с его дурацким мнением, что виновата только тухлая
Купцы и философы не принадлежат никому - или так думают, и Бог с ними. Его факультет после смерти ректора, не ожидая ухода обезьянки декана, присвоит архиепископ - и Бог с тобою, дядя Руди, если сможешь с ними справиться и их использовать! Однако, я зря так думаю. Это дети, сохраняющие беззаботность любой ценой, и они согласятся на любого отца, лишь бы сильного.
А вот медики по-настоящему сильны, дерзки и опасны, но они - рабы больных рабов Божьих, как и Сам Папа Римский - раб всех католиков. Доктора медицины могут уничтожить меня, но поймать даже они не смогут. Среди них почти нет странников, только сам великий Парацельс, кого они никогда не ценили. Они любили благополучных - Гиппократа, Галена. Они оборвали прекрасный афоризм, и он звучит теперь так: "Жизнь коротка, искусство вечно". На самом деле он был таким, пока не стал афоризмом: " Жизнь коротка, искусство долговечно, счастливый случай неверен, суждение затруднительно, опыт обманчив". Ребятки очень уж самонадеянны - Гиппократ говорил всегда о частном случае, а они - о закономерности. Ректор Бенедикт знал точно, что медики его предадут, чтобы их не обвинили в ереси. Про обвинение в ереси они понимали хорошо, про колдовство - нет. "Колдовство" зависело только от Млатоглава, и он сейчас расширял круги, словно коршун на охоте.
Ну что ж, чего хочет сам Бенедикт? Увести обвинителей за собой?
– нет. Ему безразлично, кто мучается и кто мучает. Они должны выбрать жертву (а про долженствования он понимает), но сам он согласен жертвовать собою только ради Игнатия, не ради этих трусов, чья трусость не имеет никакого значения. И не ради Людвига с его сумасшедшим.
***
Душой в обиходе называют две разные вещи, а сущностью является только одна из них. Душа - это не память, не чувства и тем более не совокупность мыслей, не намерение и страсть; все это - лишь оболочка, вероятно, смертная. Истинная сущность подчиняется тем же закономерностям, что и сам Господь: она не поддается так называемым позитивным определениям и потому недоступна - молчалива, причастна бездне. Значит, душу можно определять так же, как в негативной теологии присваивают определения Богу: она сверхразумна, сверхчувственна, сверх пространств и времен. Остается неясным только ее отношение к вечности. Но определения эти не значат ничего, душа познается в действии и в любви. Душа-оболочка способна переносить вечные мучения ада, умеет исчерпать себя, пожертвовать собою в чистилище, но к пребыванию в раю неспособна - рай предназначен душе-сущности.
Если так, то оболочка Бенедикта оказывалась весьма массивна и пестра, а сущность души его давно омертвела и готовилась исчезнуть. Игнатий же оболочки почти никакой не имел, а ясная сущность его души влекла неутолимо, как само Единое. Сейчас его оболочка стала совершенно прозрачна и исчезала, испарялась на глазах, но сущность была готова освободиться и покинуть мир. Бенедикт мешал этому одним своим присутствием. Согласно влечению своему, он стал стеной и сопротивлялся до последнего. Но как бы поступил он сам, ежели кто-то посмел бы мешать освобождению его души? Что ж, освобождение свое он начал десять лет назад и все эти годы просто задерживался на пороге. Если бы кто-то мешал ему? Когда в закрытом зале начинается пожар, толпа устремляется к выходу. Спасется только тот, кто умеет растолкать толпу и пройти по обрушенным телам. И всегда есть вероятность, что именно его первым размозжат о доски дверей. Именно так бы и действовал Бенедикт, освобождаясь - попер бы напролом, не обращая внимания на тех, кто воспрепятствует его движению. А вот Игнатий, верный инстинкту, просочится за пределы толпы и покинет зал через окно, если оно откроется.
Чтобы спасти не только себя, но и его, надлежало двигаться с усердием Бенедикта, но по направлению, которое избрал бы Игнатий. Это можно было сделать! Но сейчас Бенедикт вынужден был покориться на время еще одной помехе.
В заторможенном нетерпении он ушел к студентам (они и есть препятствие), но голову покрыть все-таки забыл. Так и сидел ректор, синевато-серый, седой, словно на похоронах, и студентов вроде бы не видел. То были философы; уже год они отучились у него, но таким не видели прежде никогда. Слухи, конечно, разбежались по землячествам еще вчера, но... Помедлив, предводитель студентов, сидящий по левую руку, задал вопрос глазами. Бенедикт ответил так же, взглядом. Предводитель встал и огласил тему - начал диспут о том, является ли логика средством познания. Этот парень, прозванный Платоном еще в прошлом году, понял, что отдуваться должен он. Его признали предводителем и прозвали так не только потому, что он был умным и одаренным, но и за то, что нос ему ломали неоднократно еще до университета и хорошо обучили кулачному
Пока он говорил, Бенедикт еще прислушивался. Ректор, преподаватель опытный, не переоценивал творческие способности учеников (они тяготеют к готовым образцам и угадывают, что угодно услышать учителю, такая у них игра) и ожидал по привычке, что речь опять пойдет о двусмысленности логики и о ее ограниченности - дескать, вовсе не любое познание подвластно ей. Так говорили всегда, ограничивая права мышления на то, чтобы иметь дело с Богом. Но Платон-второй говорил жестоко и был, кажется, разгневан всерьез. С личной обидою, обращенной к логике и диалектике, он решительно отказывал им в том, чтобы стать средствами познания даже вещей дольнего мира. Они, сказал он - это средства для оформления доказательств ораторами; и не важно, добросовестны ли они, истину или ложь навязывают слушателям. Неважно и то, знают ли они сами, что лгут - мышление к этому безразлично. Платон побледнел и вздохнул еще раз. Не расцепляя рук, он потряс головой, отгоняя логическую одурь, и изрек, что логика начинается тогда, когда мы в силах передать с ее помощью ложь или вымысел, но не истину - когда есть только истина, ни мышление, ни даже язык по-настоящему не существуют! На диспуте не полагается ни выражать особенных чувств, ни прямо говорить о них - но Платон-второй был явно и глубоко разочарован; когда он замолчал, его глаза покраснели. А Бенедикт, даже в нынешнем состоянии, удивился молча. Может быть, мальчик ночь не спал из-за того, что его унизило такое пренебрежение истиной.
Еще до того, как он исчерпал мысль, студенты тихо забормотали. Из угла, находящегося точно по диагонали, сделал шаг оппонент, отряхнул ладони. Этот недурно пишет, но говорит плохо, спотыкается - как будто хочет высказать больше мысли, чем вмещает его же фраза. Он мог бы оказаться среди отравленных капустою, так был беден. Сейчас он оглянулся на соседей, нахмурился и остановился подумать. Пока он просто сидел, то не походил ни на кого другого. С его лба, низкого и с буграми наподобие так и не прорезавшихся рожек, все еще не сошли лиловые прыщи. Нос даже больше и крючковатее, чем даже у самого ректора. Подбородок мал и мягок, а губы маленького рта смирятся как-то плаксиво. Все это дополнительно уродуют черные и жесткие запущенные волосы. Если сегодня этот застенчивый тощий урод осмелился встать и что-то сказать, значит, его задело за живое. Он обычно записывал что-то во время диспутов и потом не показывал никому. Бенедикт насторожился от страха, такого же слабого, как и прежнее изумление.
Этот юноша негромко, почти по-домашнему сказал, что мысль нужно лишить способности описывать ложь - в том, как это сделать, и состоит задача философии. Если, возвысил он голос, мы преданы истине, то вполне можем обойтись и без логики, и даже безо всяческих наречий. Истина едина, и мы станем способны понимать все и всех безо всяких слов. Тому философия и должна бы служить, а не рассыпаться в словах, ибо богословие настаивает на том, что истинное познание совершается в абсолютной тишине и во тьме. "Служанка богословия" - прошипел кто-то; Бенедикт выразительно нахмурился, и шипун тут же умолк, незамеченный. "Ну да, служанка!" - в мрачной радости согласился тощий урод. Это и есть ее истинная роль. Оппонент обратился уже напрямую, но молча, к противнику - вытянул пальцы ему навстречу и скрючил их, как тупые когти. А Платон-второй тяжело присмотрелся к нему совершенно розовыми от недосыпа глазами, сообразил что-то и спросил: что же будет тогда, когда мысль человеческая потеряет свободу? не отречется ли она таким образом и от воли Божией? Крючконосый еще радостнее возразил, что такое невозможно, и Платон порозовел весь, наливаясь яростью. Когда он расцепил пальцы, Бенедикт испугался: вдруг ученик нарушит правила чести и вышибет мозги одаренному, но слабому и беззащитному злому уродцу прямо сейчас? Следовало бы заставить замолчать этих юных баранов уже сейчас, пока они не наговорили лишнего, но свинцовая мягкая вялость овладела ректором.
Уродец заплясал на месте, словно бы подманивая противника. Но тот вызова не принял и спрятал руки снова. Азарт не пошел им впрок: мысли затоптались на месте, стали накапливаться, не разрешаясь, словно прегражденные плотиной. Имя этой плотины было "свобода". Еще она была духовною властью жуткого, смертельно больного Млатоглава. Но плотиной был и сам Бенедикт; он - помеха, преграждающая путь, остановившая всякое течение. Ярость мальчишек тем временем нарастала безысходно. Что ж, в плотине предусмотрены сбросы для избыточных масс воды. Тут и сам преподаватель разъярился наконец. Ярость эта оказалась такой же немощной, как и страх, как и изумление, но куда более стойкой. Сидящие студенты громко перешептывались и вертелись уже давно, лишенные внимания спорщики оказались в тупике; как это случилось, они не поняли и потому растерялись. Когда они расцепят взгляды и начнут озираться, ожидая помощи, схватка пойдет на убыль. Но ярость самого Бенедикта лишь нарастала: они - препятствие, и растаскивать их - тратить время и силы зря, а их и так предельно мало! Мальчишки превращают в ничто необходимое ему самому время, они заслужили за это не просто пару тумаков, не просто подозрение в ереси! Он мог бы встать и смести обоих; мог бы уничтожить мысли обоих (не мысли даже - чувства!) всего лишь парой замечаний. Платон обижен, уродец дразнит его и победит, если выведет из себя - только и всего! Все понятно, но не им, у них пока нет нужного языка, чтобы это понять, а Бенедикт уже понял, но эти двое все еще растрачивают его время! Они посмели говорить о свободе - отвлеченно, наполовину развлекая и развлекаясь, как это привычно юности. Они кокетничали истиной, а этого то ли ректор, то ли она сама, не прощает.