Убежища
Шрифт:
– Вам надо бы уйти, господин ректор...
Бенедикт медленно и задумчиво потянул из-за пазухи нож.
Парень отступил, так же медленно:
– Вы не беспокойтесь. Я сижу с ним до полуночи, а потом придет сменщик.
Бенедикт вынул клинок и очень сдержанно улыбнулся. Альбрехт задумчиво почесал затылок и спросил удивленно:
– Вы в самом деле нападете на своего студента?
Ну как на него нападешь, если он так мирно удивляется? тут и Игнатий проскрипел чуть слышно:
– Уйди, Бенедикт. А то...
– Хорошо.
Нож тут вернулся в ножны, а ректор - к себе.
***
В сумерках - а сколько времени все-таки прошло, он так и не понял - Бенедикт бродил от мягкого кресла у входа к серому окну.
Кого же он намеревался встретить, слоняясь от кресла к окну и обратно? Он ждал, что к выходу направится Теодор, доктор Ставрос, и по шагам можно будет определить, насколько плохи дела. И что-то еще. Задев ножку какого-то тяжелого стула, Бенедикт словно бы попал в область необычно пустого тревожного воздуха, где серость превращалась в тьму. Следовало, понял он - широкий светлый поток ударил из сердца прямо в горло, - следует уйти в сторожку, поставить на место этого лекаренка и остаться там, сидеть, пока... В ответ наступила прозрачная, углубленная тишина истины. Но что будет потом? Тишина истины молча знала - никакого "потом" быть не может, но Бенедикт-то резко свернул с пути, раскрыл Шкаф Комментариев и стал копошиться в нем. Что-то ему было необходимо.
Необходимое стояло в заднем ряду нижней полки. Несколько поколений преподавателей дружно мозолили и покрывали глупейшими примечаниями томик поздних работ Николая из Кузы. Где-то была строчка, сделанная самим Бенедиктом - или просто галочка, он забыл сейчас. Томик в черной потертой коже начал разваливаться, потому декан факультета философии и припрятал его у себя. Так, ректор Бенедикт нашел этот томик, унес, положил на стол рядом с мягким креслом. Снова ушел, вернулся, принес толстый огарок в подсвечнике. Изрядно повозившись, зажег. Задумался и застыл на несколько мгновений, а потом разыскал остатки пива и стакан из коровьего рога. Устроился в кресле у двери, глотнул пива, раскрыл томик чуть дальше середины и стал читать. Дело в том, что система мышления Николая очень стабильна. Там, где есть что-то от его восприятия идеи, возможно и все остальное, о чем он когда-либо думал. Но геометрические аналогии философа очень мешали сейчас. Светы разрастались целыми вселенными, треугольники обращались в окружности, и при этом стороны их не провисали - напротив, напрягались, как струны, и вращались подобно стрелкам часов, но в другую сторону. Окружности, расширяясь, плыли подобно кругам на воде и теряли четкость, словно кольца дыма. Скоро пространство Бенедиктова ума целиком заполнилось этой светящейся паутиной, и он перепугался, что она спутает его и оставит у себя навек, и тогда он не успеет... Но упрямая его натура пересилила, он ушел в самое начало книги, к "Бериллу" и "О видении Бога". Там нет никаких навязчивых струн-тенет, только свет.
Первые две страницы "Берилла" кто-то аккуратно вырезал. Замечания здесь никогда не принадлежали Бенедикту, он считал эту работу чистым наставлением, а сам мыслил по-другому. Зато "О видении Бога" он всегда считал непревзойденной любовной лирикой. Именно там, он нашел наконец, Простофиля когда-то оставил немецкое замечание, так и не превратившееся
Тут маленькое пламя отклонилось к двери, хотя никаких шагов не было. Огненный язычок, Бенедикт этого не понял, отклонило его собственное дыхание. Тогда он снова встал, отнес книгу в шкаф, вернулся и задул свой огарок.
Необходимо сделать так, чтобы мальчишка только оказывал помощь. Самому же остаться при Игнатии, пока его состояние хоть как-нибудь не изменится. Если он не придет сам, его не вызовет никто, они продолжат обращаться с ним как с ходячей мебелью, в которую он и превратился за последний десяток лет. И Простофиля Бенедикт, послушный этому намерению, отправился в путь.
Пустынный двор был сейчас как колодец. Высокая неполная Луна давно ушла вверх и серебрилась теперь, она была страшной. Луна - шар, но свободные края ее видны с Земли как диск, это и пугает. А вот та часть, скрытая серпом тени, правильная - она сходит на нет очень плавно, как фруктовые бока или девичьи щечки на хороших картинах. Но пространство истины оставалось недоступным - как если бы геометрически истинные струны Николая Кузанского навсегда перекрыли вход туда. Прочее же пространство - это холодная высокая ночь. Прозрачное небо, потеряло больной землистый оттенок и стало, как этого от него и ждут, синеватым. Но высоко взлетевшая Луна внушала прежний слабый ужас. Гроза так и не разразилась, ушла из города совсем, вслед за нею пришла прохлада. В сторожке Игнатия плескался слабый свет. Это было хорошо: много света требуется врачам, если они по какой-то причине решают действовать. Может быть, как раз это, что скрывает яркий свет, и было бедою.
Тут в городе ударили полночь, а чуть погодя из сторожки вышел кто-то. Бенедикт поторопился навстречу, забыв о высокой и страшной Луне. Узнав студента по кудлатости и хозяйской повадке, Бенедикт немного успокоился: Альбрехта он прежде близко не видал, из чего следовало, что учился парень изрядно, но не отлично - впрочем, для врача это как раз необходимо, чтобы остаться малозаметным и свободным. Тут сердце словно бы резко охладили снизу - парень поддернул узкие рукава куртки чуть выше локтей! Что он делал с ним? Но нет - ближе стало ясно, что пальцы у него чистые и совсем сухие.
– Амадей уже там, - отчитался Альбрехт, совершенно не улыбаясь. Непохоже было, что он устал, но глаза уже затягивала дрема; как будто отвечая мыслям ректора, медик раззевался от всей души, широко-широко. Перехватив взгляд Простофили Бенедикта, он сделал какой-то отстраняющий жест и пояснил, - Я поправил повязку. Нет, нет, кровотечение не началось - просто повязка ослабла.
– Что с ним?
– шепнул Бенедикт.
– Все так же.
Шли они теперь бок о бок, и студенту в голову пришел совершенный бред: он подумал, уж не вселился ли в ректора дух пропавшего сторожевого пса? Тот вот так же слонялся за подметалой и некоторыми его приятелями. Он не раз рвал Альбрехтовы штаны по ночам, но при этом никогда не лаял...
– Понимаете, - неожиданно для себя сказал студент, - Гауптманн ждет, когда нанесут последний удар. Простите.
– Что?
– ректор так и не повернул головы, словно у него затекла шея - только метнулся взглядом на голос.
– Ну, он ждет, пока не кончится драка. А потом...
– Что?! И вы тоже?!
Тут глаза парня лихорадочно вспыхнули: смотри-ка ты! Мы возимся с подметалой, которому лучше бы умереть прямо сейчас, а этот опять скалится, дергает губами, хотя все делается только ради него. Ректора, считал доктор Ставрос, надо бы сохранить до возвращения приезжего инквизитора. Ему честь оказывают, а он все еще недоволен - совсем как этот ведьмачий пес! И грудь себе щупает, а что там - сердце или нож, Бог весть. Да и выглядит ректор так, словно только усилием воли встал со смертного одра: лицо в лунном свете какое-то совсем свинцовое; когда он наконец-то опустил руку, стало ясно, что одежда на его груди вздрагивает сильно, но в неправильном ритме. И сам старик ничего этого уже не замечает.