Убейте прохожего!
Шрифт:
Положил трубку на рычаг телефона и вопросительно посмотрел на Романова.
Романов посмотрел на Малявина, а Малявин, глядя Троицкому в глаза, сказал о том, что знает, кто такой Пират.
– И что? – спросил Троицкий.
Не ожидая подобной реакции, Малявин смешался. Промямлил что-то по поводу того, что ему, Евгению Борисовичу, как человеку заинтересованному, должно быть интересно знать о том, кто это.
– Ну, хорошо, – согласился Евгений Борисович. – И кто же это, по-вашему?
– По-нашему, это – вы!
Романов подумал, что Троицкий сейчас выгонит их. Однако тот
Он улыбнулся и спросил: есть ли у них доказательства.
Малявин, не долго думая, ответил: есть.
– Вася… то есть, Василий Сергеевич Романов, как вы знаете, один из самых уважаемых в городе людей, видел, как ваш брат убивал Пантелеева. И не только видел, но даже готов подтвердить это в суде!
Троицкий откинулся на спинку стула. Задумчиво пожевал нижнюю губу и, выразив сомнение по поводу того, что брат Юрка способен на подобное изуверство, пообещал непременно спросить его об этом, как только тот вернется из отпуска.
– А разве ваш брат уехал? – удивился Романов.
– Да, вчера утром. Кажется, в Австрию… Или в Австралию, точно не помню.
– А кто тогда, простите, нас только что обыскивал? – усмехнулся Малявин. – Скажете, его двойник?
Троицкий поморщился. Попросил Никиту Ивановича не быть столь мелочным в датах.
– Ну, какая разница, когда он уехал – вчера утром или сегодня вечером! Главное, что его уже практически здесь нет! Понятно?
Малявин согласно кивнул: дескать, куда уж понятней.
– Следы заметаете?
– Еще доказательства есть?
Малявин ответил: доказательства есть, но говорить о том, какие именно, он будет теперь только в зале суда и в присутствии прокурора.
Троицкий перестал улыбаться. Спросил: чего они хотят, чего добиваются.
Почувствовав, что цель близка, Малявин сделал последний шаг – потребовал, чтобы он, Троицкий, немедленно отказался от должности губернатора.
– И тогда я не стану предавать огласке информацию о том, кем вы являетесь на самом деле.
– А кем я являюсь на самом деле? – тихо спросил Троицкий. – Скажете, маньяком? Не надо… То, что я сделал, это, поверьте мне, детские шалости по сравнению с тем, что творят губернаторы у себя на местах. И никто их, между прочим, за это маньяками не считает… И потом, что я, собственно, совершил? Убил проворовавшегося банкира? Сто раз продавшегося политика? Неправедного прокурора, бомжиху, еврея, трех бездельников и одного уголовника?
Романов сказал, что еще он убил его дядю – великого труженика – Виктора Романова.
– Ах, да! – воскликнул Троицкий. – Извините, совсем забыл. Но вы же знаете: мы не хотели его убивать. Да я бы и это отребье, скажу вам честно, пока не стал трогать, если бы не возложенная на меня миссия! Я понимаю, понимаю, – произнес он, не дав перебить себя Малявину, уже открывшему рот, чтобы рассмеяться ему в лицо, – вы, наверное, думаете, что я сошел с ума на фоне мании величия? Нет, уверяю вас: это не так! Если я чем-то и страдаю, так это излишним здравомыслием… Так, например, я
Оборвав себя на слове, Троицкий положил листок на стол. Сказал, что в конце последней фразы у него пока стоит длинное многоточие, и оттого, какое решение они примут в конце разговора, зависит ее окончательный вид.
– Как видите, я с вами предельно откровенен.
– То есть перед тем, как запугать нас, – решил уточнить Малявин, – вы перешли к третьему пункту программы – расположить?
Троицкий рассмеялся. Сказал, что первый пункт – быть сдержанным, он уже выполнил: в данную минуту он совершенно спокоен. Второй – что еще, кроме убийства Пантелеева и трюка с Басинским, они могут инкриминировать ему, тоже: ничего инкриминировать они не могут.
– Так что остался третий пункт – расположить вас к себе. И еще, возможно, четвертый – перетянуть на свою сторону.
– Простите, – вмешался в разговор Романов. – А кто на другой от вас стороне, можно узнать?
– А вы не догадываетесь?
– Евреи? – предположил Романов.
Троицкий поморщился. Сказал, что ему, Василию Сергеевичу, грешно думать о нем плохо – он не ксенофоб.
– Нет, Василий Сергеевич, не евреи, или, точнее сказать, не они одни. На противоположной от меня стороне – противники сильной России! Ее записные враги и те, для кого выражение «сильная Россия» является пустым звуком: казнокрады, правозащитники, наркоманы, алкоголики, маргиналы… Этот список можно продолжать долго – у слабого, как вы знаете, врагов много!
– Вряд ли тех, кого вы перечислили, можно называть врагами России, – возразил Романов.
– Ошибаетесь! – воскликнул Троицкий. – Не только можно, но и нужно! Вы только посмотрите, что происходит вокруг и внутри нас! С запада давят европейцы, с юга – американцы, с востока – китайцы. Изнутри Россию раздирают олигархи, сплошь, заметьте, евреи, и национальные, а точнее, националистические элиты! Так как, скажите на милость, можно противостоять им, если одни из нас открыто торгуют государственными интересами, другие с пеной у рта защищают людей от государства и пальцем не пошевелят для того, чтобы защитить государство от людей, а третьи – за дозу, за рюмку, за возможность каждый день спать до обеда, не задумываясь, пойдут на любое предательство!
Троицкий сорвался с места. Выбежал из-за стола и сказал, что каждый здравомыслящий и честный человек ныне обязан признать: Россия, расколотая демократами, находится на грани развала.
– Вот вы, Никита Иванович, – он ткнул пальцем в грудь Малявина, – неужели станете оспаривать сей факт?
Малявин сказал, что он лично никому ничего не обязан, но если ничего не изменится, Россию действительно когда-нибудь постигнет печальная участь Советского Союза.
– А вы? – обратился к Романову.