Уайатт
Шрифт:
Я не могу перестать на неё смотреть. Я чертовски скучал по ней. Просто быть рядом с ней, даже молча, даёт мне ощущение безопасности. Будто я, наконец, могу расслабиться. Наконец-то могу опустить щит.
Она объезжает амбар сзади. Я спрыгиваю с сиденья, пробираюсь к старому трактору отца и вытаскиваю из-под него наполовину пустую бутылку Jack Daniel's и пачку Marlboro.
Грудь сжимается.
Когда я прятал заначку здесь в прошлые выходные, папа был жив.
Теперь его нет. И я не знаю, как это переварить. Как принять.
Я
Шмыгнув носом, я не утруждаюсь скрывать слёзы, когда снова забираюсь в кабину грузовика. Сигареты я прячу в карман, виски зажимаю под мышкой. Ставлю бутылку между коленями и жду, пока Салли снова тронется с места.
Вместо этого она поворачивается ко мне и сжимает в крепких, тёплых объятиях. Это не вежливое объятие, как те, что я получал на этой неделе от Лолли или преподобного Форда.
Это объятие настоящее — её лицо зарыто в моё плечо, руки крепко обвивают мою шею. Я чувствую знакомый цветочный запах её лосьона, того самого, которым она пользуется столько, сколько я себя помню.
Если бы кто-то другой обнял меня так, это было бы неловко.
Но с Салли — это именно то, что мне сейчас нужно.
Я сдаюсь, отпускаю всё, что держал в себе... Господи, кажется, целую вечность.
— Мне так жаль, Уайатт, — её хриплый голос приглушён моей рубашкой. — Так, так жаль. Я не переставала думать о тебе и твоих братьях. Я люблю тебя, и мне... Боже, мне так больно за вас. Я люблю тебя. Люблю. Люблю.
Я плачу ещё сильнее. Часть меня стыдится терять контроль вот так. Слёзы, сопли — всё на свете.
Но Салли только крепче меня обнимает.
Я плачу, она плачет, и мы держимся друг за друга, как будто целую вечность, сидя в кабине грузовика её отца.
За открытыми окнами щебечут птицы, ветерок шелестит пожелтевшими листьями огромных дубов, что окружают пастбище. Где-то вдалеке мычит корова. В воздухе стоит терпкий запах сена.
Я не понимаю, как мир может оставаться таким же, каким он был вчера, когда моя жизнь разрушена. Папа ушёл. Мама ушла. И теперь я пытаюсь понять, как вообще существовать без неё.
Когда, наконец, могу снова дышать, я отстраняюсь, размазывая слёзы большим пальцем.
— Прости.
— Брось эту херню. — Салли тоже вытирает глаза. — Плачь сколько хочешь. Я обещаю, я никуда не уйду... Тем более что ты единственный тут с выпивкой, а мне срочно нужен стакан после всей этой долбаной дороги.
Я коротко смеюсь.
— Используешь лучшего друга в корыстных целях? Позор.
— Я же говорила, что колледж меня не изменит.
Я снова смеюсь, и впервые за долгое время сердце чувствует себя... полным.
Дома я развлекаю остальных, стараюсь их смешить. А теперь смеюсь сам. С Салли всё даётся так легко. Мне не нужно притворяться, не нужно играть роль. Я могу быть собой, могу быть сломанным, и она не моргнёт глазом.
Кстати
— Может, пойдём поплаваем? — спрашиваю, не особо задумываясь. — Погода идеальная, да и мне надо смыть с себя все эти сопли.
— Надо, — Салли морщит нос. — Это ужасно.
Я запускаю пальцы в волосы.
— Ох, спасибо.
— А что? Я просто честная. Я бы с радостью пошла, но у меня с собой нет купальника.
Я пожимаю плечами, стараясь не думать о том, как мне становится жарко при мысли увидеть её в одном белье. Я видел её в купальнике сотню раз. Это ведь не будет чем-то особенным, верно?
— Поплаваем в белье. Обещаю, я не буду смотреть.
Её взгляд задерживается на моих губах, прежде чем она быстро отводит глаза.
— Ну, и кому теперь позор?
— Пожалуйста? Ну же, Салли. У меня родители умерли.
— Видишь? — Она закатывает глаза, но при этом ставит машину на передачу. — Позор.
Улыбаясь, я тянусь за одной из бутылок колы.
— Я позабочусь о наших напитках.
Салли делает музыку громче, и мы во всё горло фальшиво распеваем Coldplay, пока едем через ранчо. Она паркуется на нашем привычном месте — на утёсе с видом на реку — и глушит двигатель.
Чистый, прохладный запах воды наполняет лёгкие, пока я протягиваю Салли бутылку колы. По дороге сюда я сделал из неё пару глотков, чтобы освободить место для виски. Я осторожно отмерил дозу в её бутылку — она любит лёгкое опьянение, но терпеть не может терять контроль.
Я мысленно напоминаю себе написать Сойеру, а если он не ответит — Кэшу. Кто-то из них нас подберёт, чтобы никто не садился за руль пьяным.
Салли делает глоток и откидывается на сиденье с довольным вздохом.
— Я так по этому скучала.
Вид из окна просто потрясающий, особенно в это время суток.
Река Колорадо петляет по просторам холмистой местности, густая голубовато-зелёная лента тихой, медленно текущей воды. Она отражает последние лучи умирающего солнца, которое зажигает небо оттенками розового, оранжевого и фиолетового по краям. Над нашими головами уже бледно видна половина луны.
— Без тебя здесь совсем не то, — говорю я.
Джек Дэниэлс уже разливается по крови. Может, поэтому я вдруг так остро ощущаю пульс в губах.
Салли приподнимает бёдра, дёргая за подол крошечных джинсовых шорт, чтобы они не задирались. Мой взгляд невольно скользит по её голым бёдрам. Её кожа белая, молочная, резко контрастирующая с моей. Мама всегда шутила, что её сыновья родились загорелыми. Спасибо за это южному техасскому солнцу и годам, проведённым на улице. Салли же большую часть времени проводила в помещении — училась, чтобы её мечты о будущем стали реальностью. Очередная причина, почему я не должен смотреть на неё так. Моя жизнь здесь, в Хартсвилле. Её — где-то в далёком большом городе с престижной работой.