У Пяти углов

Чулаки Михаил

Но до армии еще почти полгода, мало ли что случается в жизни за полгода, и Федя предложил великодушно:

Позвонила бы сама в Москву, Если нужно.

— Я пробовала, — призналась мочка. — Не прозвониться. Линия, что ли, занята.

— Поставила бы на автомат, он прозвонит.

Федя уже месяца три как подключил к телефону память на сто двадцать номеров: нажать только кнопку, и она сама наберет номер и будет повторять вызов хоть тысячу раз, если занято, — пока не дозвонится. Сейчас начали продавать такие же серийные штуки, но они имеют емкость только двадцать номеров — а что такое двадцать? Вот ста двадцати оказалось, в общем, достаточно. И вся премудрость — нажать пару кнопок, но мочка не то что не умеет, но опасается.

— А разве междугороднюю можно? В ней вон сколько цифр.

—

Автомату без разницы. Зарядить тебе номер?

— Так ведь не постоянный, только пока в гостинице. Чего ж занимать эту… ну, память механическую?

Мочка избегает называть прямо по имени Александра Алексеевича, вон как крутит: «Непостоянный, пока в гостинице…» Кто — в гостинице?! Но раз так — и Федя закрутит не хуже:

— Ну и что, что не постоянный? Не на скале высекать. Выедет из гостиницы — сотру.

Мочка, стесняясь, сказала московский номер. Федя ввел цифры в память, поставил на вызов — и можно больше не думать про телефон, заниматься своим делом. Дело себе Федя придумал на кухне: чтобы, когда номер отзовется, мочка разговаривала бы свободно.

Если бы не было у него дел на кухне, Федя не стал бы, конечно, уходить просто так, ради одной воспитанности и деликатности, но дело как раз было, так почему не заняться сейчас? Тоже придумал для мочки: специальный датчик, чтобы не горело у нее на плите, если зачитается. По принципу автоматов пожарной тревоги, которые сейчас ставят в новых гостиницах.

Через полчаса Федя вернулся в комнату, взглянул на телефонный пульт — заказ снят. Поговорила мочка со своим Александром Алексеевичей или не застала — спрашивать об этом Федя, конечно, не стал. Мочка читала как ни в чем не бывало, и не понять по ней, удачный ли вышел разговор. Да и вовсе не хотелось Феде этого понимать!

Он зашел за шкафы в свой отсек и стал стелить постель.

— Ты с отцом давно разговаривал? — спросила вдруг мочка.

— Недавно. Два дня. По телефону.

— Как дела у него?

Чего это с ней? Обычно мочка таких вопросов не задает. Иногда звонит сама. Раза три в год. Иногда звонит он. Тоже раза три в год. Три плюс три — целых шесть!

— Как — как? Нормально, наверное. Если что, он же плакаться не станет Жив-здоров, короче.

— Ну хорошо. А то я почему-то подумала… Что такое она подумала?

Разговаривали они, не видя друг друга, разделенные стенкой из шкафов, и от этого возникала какая-то особая интонация доверия. Казалось, еще немного, и мочка расскажет разные дорогие ей подробности про себя с отцом — как поженились, как разженились. Никогда она этого не рассказывала Феде. То есть рассказывала, конечно, но в изложении для младших школьников. Федя догадывается, что существовали какие-то подробности, какие-то нюансы, и в них-то самая суть — в подробностях и нюансах, но их-то мочка до сих пор таила от него. Может быть, сейчас?

— Чего ты подумала? Все нормально у него. Концерт у него будет в филармонии. Видала афиши? Полконцерта, одно отделение.

— Видела. Он, наверное, рад, что в филармонии?

— Наверное. Мне он не кричал в трубку: «Ах, как я рад!»

— Наверное, рад. Раньше его не играли в филармонии.

Наверное, мочка хотела сказать: «Раньше, когда мы были вместе», но не сказала. Да и так понятно.

Федя помолчал. Подождал, не расскажет ли все-таки мочка какие-нибудь подробности и нюансы. Но она сказала только:

— Ладно, спи. Спокойной ночи. А я еще почитаю. Тебе не мешает свет? А то я выйду на кухню.

Федя всегда предпочитает засыпать в полной темноте. Но стыдно выглядеть избалованным мальчишкой.

— Чего там. Шкаф заслоняет.

— Тогда почитаю здесь. Хорошая книга, ты бы почитал тоже.

Наверное, мочка сказала, что за книга и кто написал, но Федя уже наполовину спал. Еще не заснул, но уже и не воспринимал окружающее. Успел только смутно подумать, что если бы ввинтить над изголовьем лампочку с поляризованным светом и дать ей соответствующие очки, то мочка читала бы нормально, а кто без очков… или наоборот, ей читать без очков, а остальным надеть очки и окажутся как в темноте? Короче, кому-то очки… А кто такие остальные, кроме мочки? Остальной у них в доме пока он один, Федя…

3

Иногда

такое зло на него берет, на дорогого мужа, что Ксана ударила бы, честное слово! Уж такой он правильный, такой аккуратный, такой добродетельный. Очень даже полезно быть правильным и аккуратным, многого в жизни добьешься, но какой композитор может быть правильным и аккуратным? Композитор, художник! Уж Ксана навидалась композиторов на своем веку. На своем театральном веку — приходили кто с оперой, кто с балетом. Разные бывали, но все неправильные. Или правильные, но по-своему. И семьи бросали, разводились, потому что все на эмоциях — кто же в театре без эмоций? А Филипп хоть и развелся, любит до сих пор свою бывшую. Да-да, пусть обманывает кого другого. Говорит, дружит со своей дорогой и ненаглядной Лизой ради сына. А чего сын? Уже стал самостоятельнее папаши. И зарабатывает больше. Нет, очень хорошо, когда отцы такие заботливые и любящие. Делает Филиппу честь, что он такой хороший отец. Только часто ли они с сыном разговаривают по-настоящему? Чтобы понимать друг друга. А без понимания получается не любовь и забота, а одна видимость. Но как понимать, как говорить по душам, когда Филипп всегда застегнут на все пуговицы! Имя у него, правда, торжественное, подошло бы для какого-нибудь гения. Жерар Филип! Но только этот Филипп, Ксанин Филипп, — нет, все же не гений. Слишком весь аккуратный — от и до. Гении всегда сумасбродные. Даже сумасшедшие. Правда, очень хорошо, когда муж аккуратный — не пьет и не шляется, но хоть бы закричал иногда, наделал бы глупостей. Если бы сам не был такой аккуратный, сам бы срывался, может, понял бы, что и другие срываются, что невозможно всегда жить от и до. И слишком здоровый. Замечательно, когда человек здоровый, только поздравить его с этим — но только он не понимает, как это быть больным. Быть больной. Сытый голодного не разумеет — вот уж воистину! А его излюбленный режим! Для здоровья очень полезно жить по режиму — все правильно. Но он же композитор, художник! Так где же тогда вдохновения, бессонные ночи? Спит как сурок. И встает каждое утро без будильника. На работу к девяти не нужно, может спать сколько хочет — а он встает.

До чего же Ксане хочется спать по утрам! Не приподнять голову, не пошевелить рукой. Блаженная летаргия. Пожалуйста, она встанет, если очень надо! Когда очень надо, то делаешь через не могу. И сколько было таких через не могу — в театре. Выходила и танцевала с температурой под сорок! Все можно себя заставить через не могу. Только где-то накапливается. Усталость. И когда-нибудь скажется. Вот и сказалось. Нету сил у человека, нету! Может Филипп это понять? Не может… Воля — чуть что, ссылается на волю. Развил в себе железную волю. Только воля всегда от недостатка воображения: хочется ведь и того, и другого, а воля подавляет, отсекает лишнее. Или наоборот, от избытка воображения: если слишком воображать будущее и ради будущего подавлять настоящее — вот и воля. Воля — в смысле упорство. Потому что свобода — тоже называется воля. Вот и понимай как хочешь.

Лежать бы и лежать. Расслабляться. Столько лет в балете — вечный перенапряг. И вот можно расслабиться. Но сейчас заявится Филипп. Отгуляет и вернется. Рыженька, собаченька, придет нагулявшаяся. Что в Филиппе хорошо — любит животин. Может, самое лучшее в нем. Животин понимает и жалеет — почему же человека, который рядом, не может понять и пожалеть? Сейчас вернется, отзавтракает, заявится сюда в комнату и усядется за рояль. Как можно спать, когда гремит рояль? А ему мало греметь — начнет кидать взгляды. Разве долго вылежишь. А может, не сразу после завтрака усядется за рояль? Может, сначала пойдет по магазинам? Он иногда ходит с утра. Раз может пойти с утра в магазины, значит, не так уж тянет его за рояль. Ксана навидалась таких — и композиторов, и других художников, балетмейстеров например, — которым помешай работать — посуду расколотят, с кулаками набросятся! И такая одержимость вызывает уважение — когда ушли в творчество с головой. Ради таких и в магазины пойдешь. А Филипп может с утра пойти по магазинам, не колотит посуду от возмущения. Очень даже хорошо, что жалеет Ксану, ходит за покупками. Но если бы жалел по-настоящему, не садился бы рано за рояль, давал бы ей выспаться сколько хочется. Да не хочется, не каприз — организм требует!