У Лукоморья
Шрифт:
Почти под вышкой между стволами берез и елок рассыпан корм — картошка и желуди.
Кабаны знают об этой столовой. Скрип саней и разговор егеря с лошадью — для них привычный сигнал к обеду. Но что-то медлят… Сидеть, впрочем, совсем не скучно. Мы видим лесную жизнь в минуты, когда она не вспугнута.
Главных едоков нет, но пир уже начался. Лесные мыши шныряют по россыпи желудей. Почти одновременно появилось полдюжины соек. Они поочередно пикируют сверху. Схватили желудь — и низом-низом в сторонку.
Где-то у каждой своя кладовая — избыток еды, надо делать запас. Пикируют беспрерывно, и мы видим необычайно красивый наряд лесной модницы. Два дрозда
Холодная тишина. Вдруг один из нас вбирает голову в плечи — какой-то звук или показалось от напряжения?.. Проходят две-три минуты. Еще. Теперь уже явственный звук: глуховатое хрюканье. Старый кабан унимает нетерпеливых подростков.
Надо совсем замереть. Но именно теперь смертельно хочется почесать левое ухо, ну, кажется, совсем нельзя превозмочь это проклятое желание… Идут. Шорох, повизгивание.
И опять тишина. Так и должно быть. Стадо идет толчками — торопливое шествие, а потом остановка: прислушаться, принюхаться.
Уже совсем хорошо слышно: визжат поросята и шуршит подмороженный снег. Только бы не чихнуть, не выронить от напряжения какую-нибудь фотографическую штуковину. Вот они!
Из-под елок, напирая друг на друга, выкатываются семь или восемь темных годовиков. Мгновенная остановка, но при виде еды уже нельзя удержаться — галопом мчатся под вышку. Если сравнить с людьми, то эти семь молодцов похожи на смелых, почти безрассудных ребят лет восемнадцати. Наскочили, дерутся, торопливо хватают промерзшую мелочь картошки. Случись беда — эти семеро пострадали бы первыми. Но семья за них, видно, меньше всего боится. Уже не дети, и сил много — не пропадут. А если что и случится, то семейных забот у молодцов пока нет, кому же, как не им, рисковать? Но они сейчас ничем не рискуют. С победным хрюканьем рыщут под вышкой.
Звуки довольства, видимо, убеждают остальных, выжидающих в ельнике: опасности нет. Все стадо теперь мчится к столу. Впереди с визгом, натыкаясь друг на друга, катятся рыжевато-серые, полосатые поросята. А следом трусят мамаши, тетки, дядья. Достигли корма и сразу, бесцеремонно поддавая в бок, стали теснить разведчиков-молодцов — «дайте поесть малышам». Сами мамаши и тетки не забывают хватить там, где погуще насыпано. Молодцы же, видно, хорошо понимают за столом свое место — быстро отскочили на край. Один-два ослушника прорываются к середине, но получают затрещины рылом. Обед идет по всем правилам иерархии.
Мы с вышки не сразу замечаем главное лицо в этой суетливо-подвижной компании. Старый кабан. Он почему-то едва показался из темноты ельников. Чуть пригнувшись, я вижу, как он стоит на месте, порывисто обращая клыкастую морду то в одну сторону, то в другую. Может, ему, старому секачу, так и положено, а может, он, умудренный опытом, что-то почуял. В другое время кабан ходня бы совсем один. Но теперь, в начале зимы, пора свадеб, и старый вожак вернулся к стаду. Не очень торопливо он решается наконец покормиться. Видно сразу: ему полагается первый кусок. Но, хватив раза три желудей, кабан вдруг начинает трусить кругами вокруг кормежки.
Я чувствую: наступило время снимать. Шорох, хрюканье, визг.
Щелчки зеркала в моей камере вроде бы не должны быть услышаны. Старый кабан, однако, считает, что надо насторожиться. С резким хрюканьем он отбегает в сторону, слушает, перебегает на новое место, вгорячах сильно поддает какую-то нерасторопную тушку. Кабан встревожен. Но, скорее всего., не звуком, а запахом. Он бегает туда-сюда. Поднять кабану
Чувствуем, как, издавая горловой отрывистый звук, старый кабан подпрыгнул. К стаду он проносится напрямик как раз под вышкой. Еще один такой же сердитый повелительный окрик, и уже нет никого на поляне. Как будто и не было.
Кое-где на снегу белеют остатки желудей и картошки. Две сойки удивленно нагнули головы с ветки сухой березы. Непостижимо быстро умчались, я даже не успел заметить, кто бежал первым, кто отставал…
Разминая затекшие ноги, мы всласть попрыгали на скрипучей площадке, разглядели как следует вышку. В щелке между досками я увидел мятую картонную гильзу шестнадцатого калибра и живо представил, как проходит охота на кабанов. Промахнуться почти невозможно, если даже ты первый раз в жизни держишь ружье.
Впрочем, приезжая домой, охотник вряд ли кому-нибудь говорит, каким образом одолел зверя. Возможно, дома его считают героем. Ведь кабан издавна считается зверем свирепым.
Он и в самом деле свиреп, этот зверь с древним названием вепрь. Охота на него требует мужества и сноровки. А тут, на вышке: тулуп потеплее, немного терпения и желание стрельнуть по живому — вот и вся доблесть. И если не все кабаны попадают под пули, то в этом заслуга исключительно кабанов, зверей осторожных, чутких и сметливых.
Минут двадцать мы наблюдали повадки этой семьи.
Фото автора. 4 декабря 1968 г.
Санный след
(Окно в природу)
Морозное утро. День никак не может проснуться, выбраться из ледяной дымки. Солнце мягким светлым клубком повисло над перелесками. Тихое оцепенение. Слышно, как на реке донышком ведра баба пробила лед в проруби.
Плеск воды, стук о ведро маленьких льдинок. Потом шаги на пригорок, где стоят пять бревенчатых изб. Пять столбов теплого дыма соединяют небо и землю. В крайнем дворе пекут хлеб.
Вместе с паром и дымом через трубу по морозу растекается запах еще не вынутых из печи ржаных караваев… Хрустит снег у бабы под валенками. В согласии с шагом качаются ведра на коромысле и мнется накаленный морозом снег: хруп-хруп-хруп…
С пригорка от крайнего дома видны заиндевелые перелески, белый холст речки и частые копны сена. Летом тут бушевало пахучее вятское разнотравье. Теперь же пространство за речкой пустынно и диковато. И только копны напоминают: были тут теплые росные ночи и жаркие полдни. Воображаешь, что и сейчас тепло совсем не исчезло. Оно спряталось где-то в средине стожков. Кажется, подбеги, разгреби сено, сунь замерзшие руки поглубже — и отогреешься.