У Лукоморья
Шрифт:
Особо надо сказать о туризме. Всего три года назад я выходил из автобуса по дороге на Внуково и, блуждая по лесу, почти всегда спугивал большую стаю тетеревов. Охота в этой зоне ближнего Подмосковья не допускалась.
Зимой тетерева, случалось, взлетали из снега у самой лыжни, я фотографировал их сидящими на березах. Теперь исчезли тетерева. И я хорошо знаю: охотники тут ни при чем. Птицы покинули лес, кишащий теперь людьми. Пропали не только тетерева, редкими стали мелкие птицы. И это неизбежно там, где начинает действовать, как говорят биологи, «фактор беспокойства».
Две
— Далеко слышно, — кивнул я на дерево, не скрывая иронии.
Но владелец не понял или не захотел понимать.
— Да, отличная штука. Японцы здорово делают…
Все, кто был на берегу, вряд ли подозревали, что всего два года назад тут можно было слушать кукушку и коростелей, увидеть оленей на водоеме, спугнуть кабанов. Теперь живая природа невесть куда отступила. И прогнал ее человек не с ружьем, а с безобидным, изливающим речь и музыкальные звуки никелированным ящиком.
Хочу ли я взять под защиту человека с ружьем? Нет! Охотникам счет особо серьезный. Но в размышлениях о природе надо хорошо сознавать все причины и следствия, иначе мы заведем «мальчика для битья», тогда как на каждом из нас лежит доля ответственности за все, что происходит с природой.
А теперь счет охотникам.
Идущего в лес или в поле с ружьем мы называем охотником. Но охотник и человек с ружьем это совсем не одно и то же. Охотник соблюдает порядок охоты, участвует в воспроизводстве дичи. Он не позволит себе бездумно выстрелить в дятла или дрозда, не пойдет туда, где охота запрещена. Даже при избытке дичи он не станет стрелять более установленной нормы.
Наедине с природой, где судьей ему может быть только совесть, охотник не преступит закон, он весьма щепетилен в вопросах чести. Таков настоящий охотник. И все, что сказано выше в защиту охоты, относится только к нему.
Но в стране сейчас пять миллионов ружей (!), и надо признать: только малой частью из них владеет культурный охотник. Остальные люди с ружьем, сознательно или несознательно, являются врагами природы. Я разделил бы их на несколько категорий.
Молодой владелец ружья. Он убежден: если ружье куплено, надо стрелять. И он стреляет. «Охотник» часто и не стремится искать достойную дичь, стреляет по галкам, по дятлам, по вывескам «Охота запрещена». Природа для него — все равно что тир, и он не жалеет патронов. Он не соблюдает ни сроков, ни мест охоты. Мотоцикл делает его вездесущим. На подбитого дрозда иногда глядит с сожалением, иногда в веселой компании на поляне мертвая птица заменяет футбольный мяч. Именно такие
Взрослея, человек уже не всегда поднимает руку на дятла. Но в отношении с природой это все тот же опустошитель, беззастенчивый и распущенный. Часто он носит в кармане охотничий билет. Но там, где проследить за ним трудно, он бьет из-под фар зайцев, он норовит на день-другой опередить сроки охоты, он не сдержит себя и будет стрелять, пока есть патроны, хотя порой добытую дичь ему приходится бросить из-за того, что ее нельзя донести или неудобно попасть на глаза добросовестному охотнику. Он может быть неплохим человеком в общежитии, но природа для него — такое место, где поживиться ради довольствия — сам бог велел.
Недавно в газетах промелькнуло сообщение: на Камчатке на одной свадьбе подали к столу двадцать жареных лебедей, начиненных яблоками. Я видел лебедей на Камчатке. Зимой они не улетают, а собираются на теплых, незамерзающих речках. Места глухие. Добыть лебедей ничего не стоит. Сдержать человека тут может только совесть. Но вот, пожалуйста — лебеди с яблоками!
Много ли столь беззастенчивых ходоков в природу с ружьем? Вот статистика браконьерства: в прошлом году более чем половину всех нарушений сделали члены охотничьего общества.
Среди этой категории нарушителей особо надо выделить тех, кто сам стоит на страже закона. Беззаконность и пренебрежение законом позволяют некоторым облеченным властью «охотникам» искать дичь даже в святая святых нашей природы — в государственных заповедниках.
Год назад, приехав в Воронежский заповедник, я вдруг увидел в знакомом лесу новый, хорошо отстроенный домик.
— Что это значит?
Лесники мнутся.
— Да вот теперь охотники к нам приезжают…
Такой же домик я встретил в Приокско-Террасном заповеднике.
Охоту в заповедниках придумали работники Министерства сельского хозяйства, в чьем ведении заповедники и находятся. Говорю с директором заповедника:
— Как же так можно?
— Ну, что волноваться, — отвечает директор. — Ну, убьют оленя или там утку. Люди много работают. Можно понять…
Нет, понять это нельзя! Заповедник есть заповедник. На недавнем совещании по охране природы в Москве о такого рода охотниках говорили с возмущением. Но министр товарищ Мацкевич, выступавший тут же, почему-то счел нужным не заметить серьезную критику.
Надо ли говорить о том, что охота в заповеднике безнравственна и должна рассматриваться не иначе как самое злостное браконьерство. И дело не только в том, что какой-то зверь, вопреки охраняющему его закону, попал под выстрел. В данном случае это выпад против самой нашей законности.
И, наконец, самый злостный из браконьеров — человек, живущий за счет грабежа природы. В средней полосе, где «гоняют последнего зайца», ему поживиться нечем. Но там, где дичь скапливается на перелетах, на пастбищах и зимовках, где она более всего нуждается в покровительстве человека, там орудуют бандиты с ружьем. Доходы за одну ночь «охоты» столь велики, что грабитель не жалеет денег на быстроходную лодку, на дорогие ружья и снасти. Все окупается!