У-3

Флёгстад Хяртан

— Железный корпус, — бормочет Алфик. — Железный корпус, железный корпус.

Между температурой в доме и на воздухе разница больше шестидесяти градусов Цельсия. Линда Хюсэен попрощалась и вышла из барака. Улочка военного городка пуста и тиха. Бараки примолкли. Над горизонтом на северо-западе, будто огни рампы на белой сцене земли, горит северное сияние. Мраморными волнами оно переливается в небе, словно складки на светящемся театральном занавесе. С востока и запада тянутся к темному зениту яркие лучи софитов и прожекторов, однако актеров не видно. Снег, устилающий просторный зал планеты, покрывается свежим налетом инея. Голые ветви деревьев вьюодят тайнописью белые изречения на черном фоне неба.

Линду ждут финские сани — высокая деревянная рама со скамеечкой на выступающих

сзади длинных узких стальных полозьях. Она выдергивает их из снега. Мороз и иней покрыли сиденье и ручки вязью тусклого серебра. Осторожно перенеся ювелирное изделие на дорожку, она встает на полозья и толчками правой ноги разгоняет сани в сторону ворот. Стальные лезвия высекают искры из снега. Другого пути нет. Дежурный у проходной насмешливо козыряет. Наконец ворота позади.

Линда катит вдоль шоссе. Холодная сталь лениво, со скрипом режет утоптанный снег. Она толкается что есть мочи, скольжение улучшается, скорость растет. Линда Хюсэен катит домой. Левая нога твердо стоит на полозе, правая отталкивается от расчищенного дорожного полотна, посылая сани вперед. Рваное, неровное, хромающее движение — толчок, разгон, торможение, новый разгон. В пронзительно ясной морозной ночи Линда Хюсэен катит домой после свидания с суженым, тускло светит половинка луны, северное сияние колышет переливчатые складки гибкого фосфоресцирующего мрамора.

Встречная машина прощупывает путь в темноте двумя длинными желтыми усиками света, сталкивается с щупиками машины, которая обгоняет Линду, и втягивает свои, притушив фары. Машины проходят мимо друг друга с опущенным взглядом.

Ослепленная встречным светом, Линда Хюсэен продолжает рывками скользить по дороге на Крайнем Севере, на макушке вращающегося в пустоте земного шара, на украшенных драгоценнейшими узорами и вязью незатейливых финских санях из дерева и стальных полозьев. Линда Хюсэен нажимает, всем телом ускоряет рваное, неровное движение. Сверкающие морозные ланцеты врезаются в лицо, завершая пластическую операцию, призванную изменить ее черты до неузнаваемости бороздами жизненных уроков.

Линда Хюсэен вырывается из-под ножей. Но они вновь настигают ее на дороге.

В толще гранита

По ту сторону фьорда, на юге, за морозной дымкой, за вмятинами береговой линии, за скованными стужей белыми волнами ландшафта, за укрепленным районом, за низким горизонтом остановилось солнце, прочно схваченное вечной мерзлотой. Застыв внизу за горизонтом, далеко в безбрежных финских и русских дебрях, бронзовый лик его озарял заснеженный вереск, побеленный инеем лес, пропитанные стынью болота, застланные льдом озера. Кривые тени карликовых берез становились все бледнее, растворяясь в розовом отливе снега. Вдоль береговой кромки все тени были стерты, запорошены белой золой от кремации лета. Сквозь изморозь над фьордом холодное дыхание Восточного моря раздувало угольки, и один быстротечный утренний час над землей на юге тлело в небе тусклое зарево. На голых скалах, открытых ветру, он распахивал сухой снег и вздымал искристые белые факелы к золотистому отсвету дня. Но земля не впитывала тепло, костер не разгорался, угли гасли один за другим, и лишь рожденный толщей мерзлоты синий сумрак пробивался сквозь снег. И восточный ветер еще плотнее сжимал изморозь над Варангер-фьордом.

Привычная картина. Тысячи морозных бликов неизгладимо врезали ее в мои глаза. Стоило открыть дверь — и вот она вновь, с мельчайшими деталями. Вой ветра смешался с звучавшим в столовке за моей спиной громогласным хором из полутора десятков хриплых густых басов. Пели ветераны фронта у Литсы, давая выход ликованию по поводу того, что НАТО завербовало их, чтобы они поделились с нами знанием местных условий, добытым кровавой ценой в ту пору, когда они командовали подразделениями на Кольском полуострове. Теперь немецкие горные стрелки горланили песню:

У фьорда смерть, крест на златом притворе,плита в лесу и две —на море вся песнь о том и голос в целом хоре:«Твоя

звезда на небе закатилась — вон!»

Вон! Я послушался и вышел на мороз. Из душной столовой

Словно нырнул в другую стихию. Стужа стиснула в кулаке голый клочок моего лица, где кожа не была защищена мехом и звериной шкурой. Закрыв за собой дверь и солдатскую песню, я надвинул шапку пониже на лоб, затянул потуже наушники, поднял повыше воротник, застегнул верхнюю пуговицу мехового пальто и спустился с крыльца скрипучими шагами.

Температура холодной войны упала еще на несколько градусов.

Моя машина стояла внизу на набережной с включенным подогревателем. Мороз гнал меня сквозь строй по сумеречной улице. Одетый, словно троглодит, в шкуры и меха, направляясь в подземную пещеру, я не мог отделаться от чувства, что быстрыми шагами иду вспять во времени. Как бы то ни было, я пересек макушку пригорка и зашагал вниз по склону к центру города. В ясную погоду можно было невооруженным глазом различить полуостров Рыбачий, он же — крайний форпост северного участка Ленинградского военного округа. Вайдагуба. Печенга. Кольская база. Мурманск. Сейчас я не видел ни зги ни впереди, ни позади меня, но в тылу открытого ветрам города радиомачты и вращающиеся антенны РЛС видели и слышали сигналы, которыми обменивались важнейшие мировые военные узлы.

Вот и центр. Ни души. Одинокая машина выскочила из-за угла, подвывая норд-осту, и покатила дальше между сугробами и заносами на улице. Пропустив ее мимо себя, я продолжал шагать через метель. Параллельно фьорду город пересекала еще одна большая улица; несколько коротких переулков шли от гавани вверх к пустынному нагорью.

Собственно, «город» — не то слово. Это был гибрид из двух одноименных городов, зародившихся на прибрежных островах. Точно так же радиолокационная станция, куда я направлялся, сочетала две совершенно различные контрольные системы: в виде исключения верховное командование пренебрегло соперничеством родов войск и поместило в одном подземелье локаторы и радиоразведку. Некогда город был финским и саамским, подчинялся норвежскому господину, купцу и священнослужителю, который повелевал своим подданным черпать рыбу из моря. Теперь город обрел новых хозяев и новых горожан, которые вычерпывали из небесных глубин таинственные знаки.

У открытой воды холодный ост еще злее кусал мои скулы. Сквозь наушники меховой шапки я слышал вещие крики чаек. Стаи птиц парили над рыбацкими шхунами, укрытыми от ветра за молом. На гребнях волн в гавани покачивались красные и синие огни. Вдали пульсировал маяк. Он то гаснул, как гаснет желание, то снова вспыхивал, как вспыхивает боль. Над южным берегом фьорда тлел последний отсвет дня. Город располагался на той же восточной долготе, что Стамбул и Каир, но часы ставил по Осло. Сутки были смещены; и еще одна черта отличала свет полярной ночи. Если другие города Арктики обращены к северу — к Норвежскому морю, к Ледовитому океану, к Баренцеву морю, то этот смотрит на юг — там для него открытое море. И там же память о тепле и далеком солнце за горизонтом. Солнце, которое всегда угадывается, оно и есть, и нет его. Здесь в воздухе плывут миражи, в зеркале вод переливаются мороки. Здесь прижились видения.

Я отпер дверцу машины и принялся чистить переднее стекло. Ветер добирался до меня сквозь шапку, теплое пальто, кожаные сапоги. Он не скупился на заряды, продувал меня насквозь, дырявил спину крохотными ледяными пулями. Я выключил подогреватель и сел за руль. Мотор завелся с первой попытки. Нет ничего теплее теплой машины и ничего холоднее холодной. Оставив позади центр, я покатил на запад вдоль фьорда.

Путь был не дальний. Свернув с шоссе, я по укатанному снегу проехал сотню-другую метров от берега до белого штакетника, верхушка которого торчала над снежными валами у обочины. Между сугробами внутри ограды высился лес антенн. Наземные постройки здесь низкие и неприметные. Я остановил машину перед бетонным параллелепипедом с вентиляционными люками, без каких-либо архитектурных завитушек и украшений. Поблескивающий белый купол радара сливался с сугробами. Включив подогреватель, я прошел к входу.