У-3
Шрифт:
Мы вместе одолевали науку на курсах операторов РЛС в Грокаллене и в учебном центре забытого богом форта на востоке страны. Тренировались и совершенствовались в работе обычным ключом, сигнальными фонарями, на радиотелексе шифрованным и открытым текстом, в работе микрофоном, шифровке и дешифровке. Именно в двух последних областях Лёэ Брурсон обнаружил замечательную творческую фантазию.
Затем нас вместе направили в один из оперативных центров. После обычной проверки меня допустили в святая святых — подземелье с индикаторами, или, как в торжественных случаях любили выражаться наши начальники, к направленным на восток глазам и ушам свободы.
Итак, я сидел на РЛС и смотрел вдаль, куда доставал глаз свободы. Меж тем как великое светило дешифровки и шифровки
Понял, когда обнаружилась горькая истина. Адольф Лёэ Брурсон был родом из города Свельген в губернии Согн-ог-Фьурдане, где отец его слыл одним из наиболее видных членов местной ячейки Христианско-народной партии. Вроде бы полный порядок. Так думает и Брурсон-младший. Да не так-то все просто на самом деле. Некогда Свельгенское отделение профсоюза химической промышленности, которое никто не назвал бы самым красным, избрало родителя будущего шифровальщика своим кассиром. И в одном профсоюзном издании вроде бы есть подлинная фотография, где старший Лёэ Брурсон, участвуя в рабочей демонстрации, держится за уголок красного знамени — на беду (как одно время казалось), во всяком случае, для одного из его потомков.
В силу серьезности вопроса, как говорится, проверка инстанциями возможной угрозы этого эпизода в предшествующем поколении для государственной безопасности неизбежно должна была стать и обширной, и продолжительной. Две, три, четыре недели Адольф Лёэ Брурсон, все больше недоумевая, разносил по разным канцеляриям несекретную почту. Наконец то ли из бункера Лэнгли, штат Виргиния, то ли из Форт-Мида, штат Мэриленд, то ли из САКЕВРа под Парижем, а может быть, из самой крепости Акерсхюс в Осло пришло заключение: Адольфа Лёэ Брурсона можно пускать под землю. Где он и пребывает на радость делу свободы.
Адольф уже закончил телефонные переговоры, когда я вынырнул из пучины воспоминаний и вновь сфокусировал на нем свой взгляд. Мои глаза успели свыкнуться с подземным северным сиянием, и я свободно отличал голубой цвет мундира от пастельно-бирюзовой стены за его спиной.
Однако Адольфу Лёэ Брурсону сейчас было не до пастельных оттенков. Он наклонился над экраном индикатора. Радар что-то засек. И я повернулся обратно на стуле.
Наконец-то признак жизни! Видимо, шторм обломал себе рога, не дойдя до Кольского полуострова. На экране было видно, что с Оленегорского аэродрома под Мурманском поднялся МиГ-16. Светящейся электронной стрелой он шел по дуге мимо полуострова Варангер и мыса Нордкин на почтительном расстоянии от норвежского воздушного пространства. Курс МиГа отвечал уже известному вектору, радарный профиль был тотчас опознан, проведена классификация по натовским таблицам, номер вылета запечатлен в мозгу ЭВМ.
Антенные уши фиксировали радиообмен самолет — земля. Было также слышно, как о чем-то болтают два танкиста. Наблюдатель-артиллерист передавал команды на батарею. Надводные и подводные суда слали на базу очередные доклады. Все было в норме, и вместе с целой армией других смиренных пещерных живописцев мы с Адольфом Лёэ Брурсоном соединяли нормальные элементы частой сетки кодов, частот, метафор и символов в огромный электронный портрет Неведомого По Ту Сторону Границы.
Картина получалась грозная, на холсте громоздились тактические ракеты, бомбардировщики дальнего действия, амфибии, самоходные орудия, полевые гаубицы, полки морской пехоты, вездеходы, минометы, полки ПВО, бронетранспортеры. Все это составляло норму, и на фоне электронного изображения этой нормы сразу бросилась бы в глаза любая сторонняя деталь.
Красная лампочка.
Красная лампочка замигала — сперва в моем подсознании, затем и на пульте рядом с индикатором. Она мигала возбужденно и ярко, и к ней присоединились другие. Что-то происходило. Я посмотрел на экран, но в электронном месиве под стеклом по-прежнему отражались только мое лицо и моя тревога.
И тут я увидел. Схватил, как говорится, на лету. Радар засек самолет. На
Он двигался с противоположной стороны, вдали от берега, но уже в пределах морской границы. Ясный, резко очерченный сигнал. Скорость не такая уж большая. 0,7 М — то есть около 540 английских миль в час. Но профиль на экране не отвечал ни одному из образцов на моей таблице. И высота была невероятно велика, в верхней четверти радиуса действия РЛС. Объект не ответил положенным кодом на запросы локатора и Адольфа Лёэ Брурсона. Он вообще не ответил. На экране ярко рисовался незнакомый профиль с огромным размахом крыльев. И цель уверенно выдерживала курс. Нет, это не мираж и не морок. Не метеозонд, не дирижабль и не спутник.
Самолет. Визит дамы. Но не барышни Нада Зеро.
Черная Дама.
Лёэ Брурсон стоял за моей спиной. Я повернулся, посмотрел на него. Он кивнул. Я вызвал оперативный центр сектора ПВО. Перевел код в электрические импульсы. Через несколько секунд дежурные девушки и операторы нанесут курс неизвестного объекта на большую горизонтальную карту. Начальник поста опознания быстро заменит классификацию «Zombie», сиречь «неизвестный», на «X-ray». Объект явно чужой, а не союзнический. Идет необычным курсом, радарный профиль незнакомый, опознавательный сигнал неизвестен, следить особенно внимательно.
На всякий случай, сомневаясь, что будет прок, я еще раз сверил сигнал с известными профилями в таблице.
Ильюшин был простым авиамехаником, прежде чем проявился его конструкторский дар. Микоян — брат известного старого большевика Анастаса Микояна. Кем был Гуревич, по-прежнему не знаю. Если не считать того, что вместе с Микояном он дал имя МиГам. Однако сигнал на экране не принадлежал ни Илу, ни МиГу, ни Туполеву, вообще не отвечал ни одному из оранжевых рисунков таблицы. Он не укладывался в рамки. Что-то было не так.
Вот и Лёэ Брурсон покачал головой и пожал плечами. Мы оба знали, что теперь произойдет. Мы разбирались в схемах соединений. За приборной доской на консоли перед нами начинались линии связи. Слова обрастут мясом, фигурально выражаясь. Изолированные провода толстыми гроздьями, точно перемолотая мясорубкой речь, выходили из консоли, утопая в бирюзовой стене. И это лишь начало. Данные будут проверены и перепроверены службой опознания и оповещения, прежде чем дойдут до начальника оперативного отдела ВВС, совсем еще молодого полковника Эга.
Затем будет объявлена тревога. Овеществленное в теле полковника Эга слово обернется действием:
«Взлет по тревоге курс 180° на максимальную высоту. Silent scramble. Связь с Кошачьим Глазом по каналу 5».
Кошачий Глаз, сами понимаете, — мое кодовое обозначение. Сквозь зимнюю темень мой светящийся радарный глаз видел, как два перехватчика взлетают под оглушительный рев двигателей. Взлетают в мертвой тишине, беззвучно, не нарушая радиомолчания, будь то открытым текстом или кодом.
По сигналу тревоги два пилота, дежурящие в полной боевой готовности, впечатают кружки в стол, расплескивая кофе, бросят рубашкой вниз игральные карты, потушат сигареты, захлопнут февральский номер «Дет бесте», или «Мэд», или «Дональд-Дак», или последний скандальный роман Агнара Мюкле, где прообразом Итреполлена, возможно, служит Киркенес, причем после выполненного задания книга неизменно открывается на вполне определенных страницах. Я отчетливо видел, как два стриженных ежиком летчика топают тяжелой трусцой по тускло освещенному коридору курсом на ангар, где с прогретыми двигателями ждут дежурные машины. Видел, как пилоты затягивают свою сбрую, надевают шлем, пробегают взглядом формуляр, закрывают фонарь кабины, берутся за ручки управления. И вот уже стоят с включенными тормозами на взлетной полосе, и пятнадцать тысяч дрессированных лошадей дрожат от нетерпения под броней, ожидая, когда диспетчер на вышке у северной границы аэродрома расчистит воздух от гражданских самолетов. Наконец — команда на взлет, и взрывная сила, затаенная в двух металлических корпусах, бросит вперед машины, извергающие двигателями искристые струи голубого света.