Тюльпан
Шрифт:
— Биддль.
— Чего?
— Где ты взял эту шкуру?
— Купил в «Вулворте» за секунду до взрыва. Только я протянул продавщице деньги, как весь мир взлетел на воздух… — И, погладив мех, он с удовлетворением заключил: — Она мне досталась даром.
С минуту они тащились молча.
— За нами идет мамонт, — объявил Биддль.
— Все возвращается на круги своя, — пробормотал Гринберг.
Флапс остановился.
— Куда мы идем? — всхлипнул он. —
— Гоген, — веселился Биддль, — картина маслом.
— Я больше люблю Пикассо, — сказал Гринберг. — Он все предсказал.
— Что он предсказал? — спросил Флапс. — Кто такой Пикассо?
— Тип один, вроде Нострадамуса, — сказал Гринберг. — Пророк, которого немного трудно понять. Он все это предсказал в своих натюрмортах. Плуто, хороший Плуто. Лежать, лежать, Плуто. Хороший, хороший, хороший Плуто.
— Ненавижу людей, которые зовут своих мамонтов Плуто, — сказал Флапс.
И вдруг разрыдался.
— Господи, смилуйся надо мной! — ревел он. — Верни мне мои герани, мою канарейку на окне, розовых амуров на занавесках, верни мой табак и мои марки, мою теплую ванну и какао по утрам…
— Глупость, — заключил Гринберг, — все, что за двадцать веков христианство смогло дать человеку, — это глупость!
— Вижу межевой столб, — объявил Биддль.
— Ага! — обрадовался Гринберг. — Добрались. Наконец-то!
— Там написано: «Евреям вход воспрещен!»
— Пойдем отсюда? — предложил Гринберг. — Наверняка нам в другую сторону.
— Говори за себя, — вмешался Флапс. — Ну что? Мы пришли. До свидания, Гринберг.
— До свидания.
— Постойте, там еще есть надпись, на этом столбе, — сказал Биддль и прочел: «Negroes keep out» [35] .
— Нельзя оставлять старину Гринберга одного, — решил Флапс. — Пошли дальше?
35
«Неграм вход воспрещен» (англ.).
— Бессмысленно идти дальше, — сказал Костелло. — Можно проблуждать тысячелетия. Нам остается лишь околеть на месте от злобы, от голода, от унижения и презрения. Все человечество испарилось, и земля обрела наконец первозданную чистоту!
— Ну-ну-ну, — сказал Гринберг. — Не надо принимать все так близко к сердцу.
— Говорю вам, — вскричал Костелло. — Человечества больше нет!
— Но есть четыре жизни, которые соединило спасение! — констатировал Биддль, потирая руки от удовольствия, и прибавил: — У меня идея.
— Выкладывай.
— А
— Ха-ха! И правда, почему бы нет? — сказал Костелло. — Только на этот раз белыми людьми будем мы.
Они все брели в холодных сумерках. Биддль вдруг начал чесаться.
— У меня блохи, — заявил он. — Я хочу есть, мне холодно, и у меня блохи.
— Это хороший знак, — сказал Гринберг. — Скоро придем.
— Одна ласточка весны не делает, — прохрипел Костелло.
— Есть верные приметы, — сказал Гринберг. — Мы хотим есть, нам холодно, у нас блохи. Говорю вам: человечество выжило в катастрофе.
— Где же оно? — сказал Биддль. — Я ничего не вижу и не слышу, везде мрак и тишина.
Они протопали еще несколько тысяч лет.
— А мамонт все идет за нами, — сказал Биддль.
— Пугни его, — предложил Гринберг. — Брось в него камнем.
— Брысь! — рявкнул Гринберг. — Брысь! Лежать! Пшел! Не слушается.
— Не надо, — сказал Костелло. — Мамонт — это все, что нам осталось.
— Жаль, что нет больше газет, — вздохнул Флапс. — Хоть сенсацию сделали бы.
— «Специальный выпуск, — выкрикнул Биддль, — конец света!»
— Это не оригинально, — сказал Костелло.
— Может, и не оригинально, зато это первый раз, когда он действительно наступил!
— С чего ты взял? — сказал Костелло. — Об этом никому ничего не известно. Может, это случалось каждый день, только мы не знали.
— Предлагаю другой заголовок, — сказал Гринберг.
— Давай.
— «Конец расизма».
— «Величайшая катастрофа истории со времен Перл-Харбора», — предложил Костелло.
— «Америка спасает Запад», — предложил Флапс.
— «Маленький человек», — немедленно расчувствовался Биддль. — «Маленький друг Запада». «Маленький друг бедного Белого». «Маленький друг всего мира». «Американский идеализм спасает Запад». Так хорошо, так трогательно.
— Нужно что-нибудь сделать, — сказал Флапс. — Нужно наконец-то начать действовать. Мы ответственны перед историей. Нельзя же вечно таскаться по льду. Нужно что-то сделать и немедленно, что-то кардинальное. Может, бросить в море бутылку? — предложил он.
— Моря больше нет, — сказал Гринберг. — Ничего больше нет. Остались только бутылки.
— Тогда споем, чтобы поднять боевой дух, — сказал Биддль.
Он поднял одну руку, другую приложил к груди, закинул голову.