Тюфяк
Шрифт:
– Здравствуйте, сестрица! Что это такое с вами? Я думал, что вы совсем уж умерли.
– Велите подать лошадей мне, - говорила она, - я не могу здесь оставаться: меня скоро бить начнут. Скорей лошадей мне! Они заложены.
Масуров вышел и скоро вернулся.
– Лошади отложены, сестрица!
– сказал он.
Юлия пожала плечами.
– Есть с вами лошади? Дайте мне ваших лошадей!
– У меня извозчик, ma soeur.
– Ничего, проводите меня.
– Извольте, сестрица, да вот как же Павел-то Васильич? Ему надобно сказать: он очень беспокоится.
– Пусть он беспокоится о своей
Масуров повиновался. Юлия уехала.
– Куда это Юлия поехала?
– спросил Павел, выйдя к Масурову.
– Право, не сказала. Вот узнаем от извозчика, как вернется. Что такое у вас вышло?
Павел вздохнул и не в состоянии был ничего сказать. Явилась Перепетуя Петровна и рассказала Масурову, в чем дело было.
Вернувшийся извозчик донес, что Юлия поехала к отцу. Масуров еще с полчаса пробыл у брата и по-своему успокоивал его и тетку. Павлу он говорил, что это ничего, что у него Лиза первый год, вышедши замуж, каждый день падала в обморок, что будто бы девушки, сделавшись дамами, всегда бывают как-то раздражительны, чувствительны и что только на это не надобно смотреть и много уважать. У Перепетуи Петровны он внимательно выслушал трижды рассказ о злодейских поступках племянницы и вполне согласился с нею, что Юлия даже не стоит названия благородной женщины; а потом, объяснив, что он еще не доиграл партию в бостон, отправился, куда ему нужно. Перепетуя Петровна осталась у сестры и говорила, что она пробудет у ней всю ночь и день, хоть бы от этого ее племянницу разорвало пополам, потому что для ней, Перепетуи Петровны, обязанности сестры всего дороже.
Между тем как происходили такого рода происшествия, Владимир Андреич сидел дома и встречал Новый год один. Он слегка страдал подагрой и потому, боясь простуды, не выезжал. Семейство же свое он не хотел лишить удовольствия и отпустил Марью Ивановну с Наденькой на дворянский бал. Владимир Андреич был на этот раз в очень хорошем расположении духа. Он только сегодня поутру получил письмо из Петербурга, извещавшее его, что, наконец, нашли ему там место, и в настоящее время он рассчитывал свои средства. От заложенного в опекунский совет имения он совсем хотел отступиться. Частные долги у него были все по мелочи и по распискам. Следовательно, о них беспокоиться было нечего. Он продаст дом, экипажи, лошадей, мебель, всю домашнюю утварь, - всего будет тысяч пятнадцать, - и, следовательно, приехать в Петербург и обзавестись на первый раз будет у него с избытком. Наденьку сейчас же по приезде в Петербург выдаст замуж, а Марье Ивановне на весь домашний расход будет давать две тысячи, а остальные две тысячи на собственное удовольствие, - недурно, право, недурно!
На этой самой мысли Владимира Андреича вошла Юлия.
– А! Ты как появилась? Что это значит, и в бальном платье? Отчего ты не на бале?
Юлия молча поцеловала руку отца и, бросившись в кресла, закрыла глаза платком.
– Что с тобой, Джули?
– спрашивал удивленный и несколько испуганный Владимир Андреич.
– Я не могу с ним жить, папа.
– С кем не можешь жить?
– С мужем... Меня разругали, обидели... выгнали...
Владимир Андреич сильно обеспокоился.
– Кто тебя разругал? Кто тебя выгнал?
– Он с своей мерзкой теткой; она говорит, что я нищая,
При этих словах Юлия залилась слезами.
– Ей-богу, ничего не понимаю! Перестань плакать-то; расскажи, что такое?
– Сегодня поутру...
– Ну?
– Сегодня поутру я сбиралась ехать на бал, он - ничего... хотел ехать...
– Дальше.
– Потом я после обеда поехала за этим платьем; приезжаю - уж совсем не то: "Я, говорит, не могу ехать, матушка умирает..." Ну ведь, знаете, папа, она каждый день умирает.
– Ну, конечно. Старуха полумертвая - давно бы уж ей пора в Елисейские поля [5] ! Продолжай.
– Я начала ему говорить, что это нехорошо, что я сделала платье; ну, опять ничего - согласился: видит, что я говорю правду. Совсем уж собрались. Вдруг черт приносит этого урода толстого, Перепетую, и кинулась на меня... Ах! Папа, вы, я думаю, девку горничную никогда так не браните - я даже не в состоянии передать вам. С моим-то самолюбием каково мне все это слышать!
– Ну, что же он-то?
– Ну, что он... как будто вы, папа, не знаете его, тюфяка; ведь он очень глуп. Я не знаю, как вы этого не видите.
Владимир Андреич задумался и начал ходить по комнате.
– Во-первых, тебя, стало быть, не выгоняли, а бранилась только эта дура Перепетуя. Отчего же ты сама ее не бранила?
– Я не могу, папа. Я только и назвала ее дурой: у меня грудь захватило, и сделалась со мною по обыкновению истерика.
Владимир Андреич снова задумался и начал ходить большими шагами по комнате.
– Все это пустяки, - произнес он после долгого молчания.
– Я сейчас выпишу его сюда и дам ему хорошую головомойку, чтоб он дурьей породе своей не позволял властвовать над женою.
– Выпишите, папа, и поговорите, чтоб он просто не пускал в дом эту мерзавку-тетушку.
Владимир Андреич сел и написал зятю записку следующего содержания:
"Павел Васильич! Прошу вас покорно немедля пожаловать ко мне; мне нужно очень с вами объясниться. Надеюсь, что исполните мое желание.
Доброжелатель ваш такой-то..."
– Припиши и ты, Юлия, - сказал Кураев, подавая дочери записку.
Юлия написала:
"Павел! Приезжай сию секунду к папеньке; в противном случае ты никогда меня не увидишь".
Человек был отправлен.
– Есть ли вам жить-то чем? Деньги есть ли у вас?
– спросил Кураев.
– Какие, папа, деньги! На днях пятьсот рублей заняли, а теперь всего двести осталось. Вы ему поговорите о службе - служить не хочет.
– Отчего же он не хочет?
– Оттого, что в Москву хочет ехать; профессором, говорит, меня там сделают. Какой он профессор - я думаю, ничего и не знает.
– Что ж, ему там обещали, что ли?
– Я не знаю. Поговорите ему, пожалуйста; нам скоро будет нечем жить совсем.
– То-то и есть поговорить... Самой надобно не малодушничать... Он человек добрый; из него можно, как из воску, все делать. Из чего сегодня алярму сделали! Очень весело судить вас! Где нельзя силой, надобно лаской, любовью взять... так ведь нет, нам все хочется повернуть, чтобы сейчас было по-нашему. Ну, если старуха действительно умирает, можно было бы и приостаться, не ехать, - что за важность?