Ты прекрасна!
Шрифт:
Но только Рэнди ни словом не обмолвился о небольшом дополнении, согласно которому он, Бо, тогда начинающий актер, обязан был в течение восьми лет сделать фильм с экспериментальной продюсерской компанией под названием «Уилбур Иэз».
И вот теперь… Бо на прошлой неделе получил весьма странный сценарий от «Уилбур Иэз» и, как обычно, отослал его обратно, недоумевая, – мол, какого черта они к нему пристали. И на этот раз компания не приняла отказа – заявила, что он будет сниматься в фильме под названием «Цветы от сердца».
Одно только
Бо взял сумку, брошенную у двери, и медленно пошел вверх по винтовой лестнице к комнате с широко открытой дверью. Выключатель на стене оказался с характером. Но в конце концов он все же включил старую лампу – кораблик в бутылке, отбросившую широкую дугу света и теней на скошенный потолок. Двуспальная кровать, покрытая старым лоскутным покрывалом, напомнила ему о годах юности. «Надо не забыть, что на этой развалине нельзя заниматься безумным сексом», – подумал он. Иначе дело могло бы закончиться серьезной травмой.
Еще одна дверь, расположенная рядом с его комнатой, была чуть приоткрыта. Бо вошел туда, осмотрел крошечную ванную комнату и честно попытался восхититься ее старомодным шармом. Он не считал себя снобом, хотя и любил удобства. А тот старый дом, в котором он вырос… В общем, эта ванная вполне его устраивала.
Сама же ванна, беловато-серая, с пятнами ржавчины, стоявшая на причудливо изогнутых ножках, занимала целую стену. А над ней свисала с потолка белая пластиковая занавеска, вероятно, купленная в магазине, где все по одному доллару.
Бо представил за этой занавеской обнаженную Грету – и помотал головой.
Нет-нет, подобные мысли сейчас совершенно неуместны! Он заставил себя думать о неутомимых тружениках – смотрителях маяка, которые жили здесь годами. Им приходилось беспокоиться об опасных мелях и шквалистых ветрах, о сохранности лодок. Им было не до женщин – следовало заниматься делом.
И он тоже будет заниматься делом.
Через несколько минут, уже проваливаясь в сон, Бо пробормотал:
– А эта Грета… она ураган, а не женщина…
«С чего это тебя так разобрало?» – спрашивала себя Лейси, на следующее утро, глядя в зеркало. Она аккуратно нанесла на губы ярко-розовую помаду, а затем подвела глаза в стиле Софи Лорен, используя жалкие остатки туши для ресниц. После чего зачесала волосы назад и собрала их в высокий хвост, закрепив лентой с монограммой «Л» – подарком самой себе из магазина аксессуаров для детей. И, наконец, надела золотые сережки, крупными кольцами, свой любимый желтый сарафан и золотисто-кремовые сандалии из крокодиловой кожи, доставшиеся ей от Моник.
Лейси сама делала маникюр и педикюр – в этом она была мастерица. Ногти на руках и ногах у нее всегда были идеальными – скорректированные в форме изящных овалов и покрытые одинаковым розовым лаком.
Лейси нравилось хорошо одеваться и выделяться из толпы, но она вовсе не была тщеславной – просто любила яркие цвета и веселье. Любила то, чего так тщательно избегала ее мать Шина.
Спустившись в кухню она стала выдвигать ящики и открывать дверцы шкафчиков в поисках кофе, решив, что ее нынешнее раздражение объяснялось нехваткой кофеина. Истина, однако, заключалась в том, что она ужасно злилась на себя. В эту ночь ей приснился Бо Уайлдер – не реальный Бо Уайлдер, конечно, а причудливое смешение его киногероев. Это был совершенно невероятный, но очень приятный сон, в котором они занимались любовью.
Лейси проснулась, ощущая пульсирующую тяжесть внизу живота; и она не могла думать ни о чем, кроме потрясающего киношного мужчины – горячего и страстного, сексуального и заботливого, желавшего только ее. Проснувшись, Лейси села в кровати и нахмурилась, внезапно осознав, что она отчаянно одинока. Да-да, одинока – даже несмотря на то, что у нее был Генри.
Тут Лейси вспомнила, что хотела позвонить матери и сообщить о своем приезде – ведь Генри нужна бабушка, не так ли?
Стоя у кухонного окна, она несколько минут в задумчивости наблюдала, как волны монотонно накатываются на берег. А потом позвонила матери.
– Алло? – послышалось в трубке. Если бы женщина на известной картине «Американская готика» могла сойти с полотна, то это была бы мама Лейси.
– Привет, Шина, это я, Лейси. – Она в миллионный уже раз подумала: как ее унылой матери могли дать столь экстравагантное имя – Шина? И почему мать требовала, чтобы дочери называли ее по имени?
Надолго воцарилась тишина. А потом послышался металлический лязг – кажется, мать поставила сковородку в раковину и спросила:
– Все в порядке?
Лейси с облегчением вздохнула.
– Да, все нормально. – Она не сводила глаз с линии горизонта – там море встречалось с небом. – У меня новости. Мы с Генри приехали… в эти места. Возможно – навсегда.
– Правда?
– Да. Хватит с нас Калифорнии.
– Я рада. – В голосе Шины не было никаких эмоций. Ни намека на них. – Где вы?
Лейси помедлила с ответом. Ведь пока что ничего не изменилось.
– Ну… пока в Индиго-бич. – Возможно, когда-нибудь ее мать проснется и одарит ее материнской любовью.
– Это недалеко от нас. Сколько вы там пробудете?
– Шесть недель. Наверное…
– Понятно. А потом?
– Не знаю. Но это место ничуть не хуже любого другого. Здесь тоже можно начать новую жизнь.
Последовала долгая пауза и тяжкий вздох.
– О, Лейси, я беспокоюсь за тебя. – Слова эти прозвучали скорее как критика или осуждение.