Твоя К.
Шрифт:
— Вы поразили меня, Ксения, — продолжал он. — Вы красивы, неповторимы, притягательны. Если бы вы дали мне шанс быть ближе к вам, уверен, мы бы пережили вместе немало счастливых моментов. Этот ребенок — ваша частица, ну как я могу не принять его? Я одинокий человек, и это одиночество стало гнетущим и пугающим. Я очень хочу, чтобы вы согласились выйти за меня замуж. Подумайте над этим в спокойной обстановке. Не хотелось бы, чтобы вы подумали обо мне как о человеке, который воспользовался моментом вашей слабости. Мне кажется, что вы уже хотите уйти. Я заберу в гардеробе наши вещи.
Спустя несколько лет, когда Ксения спросит себя, почему она все-таки решила выйти замуж за Габриеля Водвуайе, она подумает о том, что это случилось не из-за ребенка, не из-за страха перед неопределенным
Часть третья
Сидя в кабинете, Сара Линднер изучала бухгалтерский отчет. Пробежав глазами еще раз колонки с цифрами в надежде, что в первый раз что-то было пропущено, она со вздохом сняла очки и протерла глаза. Все правильно — продажи ее магазина упали на пятьдесят процентов. В третий раз за год.
Острая боль пронзила ее между лопатками. Не выдержав, она встала и подошла к окну. Из ее кабинета на седьмом этаже открывался потрясающий вид на крыши под берлинским небом. Погода была чудесной. На водосточных желобах и подоконниках лежал снег. Она подумала, играет ли ее сын в снежки с товарищами в школьном дворе и следит ли воспитательница за тем, чтобы они были хорошо укутаны. Она любила отрываться от своих толстых папок с отчетами и брать Феликса для прогулок в Грюнвальдский лес, где они кормили плавающих в озере уток. Перед тем как снова сесть, она долго стояла не двигаясь. Поглядела на фотографию дочери, которой недавно исполнилось два года. Коснулась пальцем серебряной рамки. Макс сделал этот снимок в день рождения крошки. И у матери, и у дочери были темные волосы, и их сходство отражалось в блеске глаз. Пухлая детская ручонка пыталась схватить одну из сережек матери, которая, смеясь, откидывала голову в сторону.
В двери постучали. Сара еще не успела ответить, как в кабинет ворвалась молодая женщина. Сара вздрогнула, узнав ее. Лицо ее работницы было таким же белым, как ее блузка. В руках она держала ножницы, с шеи ожерельем свисал гибкий метр. У молодой женщины были кудрявые волосы, воспаленные глаза и растерянное выражение лица, которое теперь можно было часто видеть у женщин Берлина, стоявших в очередях за бесплатным супом, на бирже труда или в бюро по расселению.
— Фрау Линднер, это невозможно, — начала она, едва не ломая руки. — Вы не можете так поступить со мной. Поймите, мой Ганс уже потерял работу. На что мы теперь будем покупать еду и чем оплачивать жилье? Мы, женщины, даже не имеем права на получение пособия по безработице. Не увольняйте меня, умоляю вас! Я не могу оказаться на улице. Только не среди зимы. У меня старая мать. Ей больше не на что жить. Я ее кормлю. Умоляю…
Сара испугалась, что молодая женщина бросится на колени посреди кабинета. Она медленно поднялась, вышла из-за стола. Цветные карандаши рассыпались по полу. Швея нагнулась за ними.
— Оставьте, это пустяки, — сказала Сара. — К несчастью, ателье опять должно сократить штат работников. Трудности коснулись всех, вам это известно. У клиентов не хватает средств, чтобы оплачивать счета. Я старалась сохранить рабочие места, сократив зарплату, но ситуация становится все более критической. Поэтому пришлось оставить на работе только тех, у кого есть дети. Я правда очень сожалею, Лизелотта. В качестве моральной компенсации я дам вам превосходные рекомендации. Может, вам повезет, и вы найдете работу в другом месте.
Ее голос прервался. Сара не верила в это. На работу не брали никого. В стране насчитывалось шесть миллионов безработных. На улицах буржуа в пальто просили милостыню бок о бок с отчаявшимися рабочими. Правительство забрасывало народ своими декретами, имевшими форму закона. После сокращения социальных выплат и зарплат чиновникам оно пыталось снизить цены на продукты потребления.
— Но ведь магазин продолжает работать, — настаивала швея. — Есть клиенты во всех отделах.
— Дело не в качестве вашей работы, Лизелотта. Я знаю вас несколько лет и никогда не жалела, что вы работаете у меня, но кризис…
— Кризис! — воскликнула работница, воздев руки к небу. — Но какое отношение мы имеем к бирже, которая обанкротилась в Нью-Йорке? Мы в этом не виноваты. Почему мы должны расплачиваться за ошибки этих проклятых американцев?
По своей наивности Лизелотта искренне не могла понять случившегося, и Сара сочувствовала молодой женщине. Как эта маленькая берлинка сумела бы понять взаимосвязь экономического кризиса, разразившегося в октябре 1929 года, и краха Уолл-Стрит за тысячи километров от Германии? Получался замкнутый крут: Америка давала Германии кредиты, которыми та выплачивала контрибуцию странам-победительницам — Франции и Англии, чтобы они, в свою очередь, могли вернуть кредиты Америке, которая в свое время профинансировала их вооруженный конфликт с Германией. Германия получила двойной удар, так как ее экономика зиждилась исключительно на американских деньгах. Требования выплачивать контрибуцию при одновременном сокращении кредитов привели к многочисленным банкротствам, так как банкам не хватало ликвидных средств. Серьезно пострадали все предприятия. На улицах несколько месяцев кряду проходили многочисленные манифестации против бедности. Сара понимала отчаяние швеи, но она руководила Домом Линднеров и была за него в ответе.
— Я знаю, что вам это кажется несправедливым, — мягко произнесла она, — но поверьте, мне не доставляет радости поступать подобным образом. Если ситуация изменится к лучшему, вы сразу же получите место у нас.
— Значит, вы не хотите мне помочь? Так и скажите! — воскликнула Лизелотта с перекошенным от злости лицом.
— К сожалению, вы требуете невозможного. К несчастью, мы вынуждены увольнять людей, как и большинство немецких предприятий.
— Еврейских предприятий, вы хотите сказать! Мой Ганс абсолютно прав. Это только вы имеете все права в этой стране. У вас есть деньги, банки, торговля. Это из-за ваших универмагов мой отец был вынужден закрыть свою лавку. Вы постепенно всех нас передушите. Все вы одинаковы. Банда жуликов, вот вы кто! Вы отравляете все, даже воду, которую пьют. Чего вы хотите? Чтобы все настоящие немцы вымерли с голоду? Чтобы вся власть оказалась в ваших руках и вы стали еще богаче? Сами вы не боитесь голода с вашими красивыми домами и роскошными автомобилями. Взять хотя бы этот дворец, — она обвела рукой комнату. — Да, хорошее наследство оставил вам этот подлец — ваш папаша!
Сара стукнула ладонью по столу.
— Я запрещаю вам разговаривать со мной таким тоном! Понимаю ваше отчаяние, но не позволю оскорблять меня и память моего отца. Немедленно уходите отсюда. Вам выдадут жалованье и все предусмотренные законодательством компенсационные выплаты.
Лизелотта тряслась от ненависти. На щеках выступили красные пятна. Она сорвала гибкий метр с шеи и подняла ножницы в сторону Сары.
— Когда-нибудь ты заплатишь мне за все, проклятая еврейка! Это тебе даром не пройдет!
Швырнув ножницы на письменный стол, она вышла из кабинета. А Сара еще долго стояла на месте, не в силах пошевелиться. Привыкнув к упрекам служащих, которых вынуждена была увольнять, она никогда еще не сталкивалась с такой грубостью. С дрожащими руками она подошла к дверям кабинета. Несколько швей трудились в соседнем помещении, согнув головы над будущими изделиями. Несмотря на стук швейных машинок, Сара знала, что служащие все слышали. Каждый боялся потерять работу. Нищета овладевала Берлином, возвращая времена десятилетней давности, когда обесцененные денежные знаки можно было возить тележками. После инфляционных ужасов 1920 года в Германии началась дефляция. Правительство хотело воспользоваться кризисом, чтобы раз и навсегда положить конец репарациям, но такая экономическая политика, озадачившая предпринимателей, привела к еще более серьезному экономическому кризису.