Твоя К.
Шрифт:
— Кажется, вы сгущаете краски. Вы привезли ее сюда в целости и сохранности. Она должна быть благодарна вам за это.
Ксения пожала плечами.
— Русские сентиментальны, знаете ли. Но меня почему-то меньше всего волнуют душевные переживания. Шантаж и аффекты тоже не имеют для меня никакой ценности. Вот в чем проблема Маши. Она не уверена в моей любви, считает меня безразличной и жесткой.
— Но вы же не такая. Уверен, что вы любите свою сестру.
Она посмотрела на него насмешливым взглядом.
— Я отвечаю за Машу, рискнула бы своей жизнью, чтобы защитить ее, но люблю ли я ее? Не знаю.
Такая откровенность удивила Макса. Они разговаривали уже больше часа, и молодая незнакомка казалась ему и странной, и суровой. Никто еще не приводил его в подобное замешательство.
— И в вашей семье нет ни одного мужчины, который мог бы повлиять на нее? — спросил он, когда они достигли церкви Сен-Жермен де Пре.
Ксения тут же подумала о дяде Саше, который вернулся с последними товарищами по оружию из разбитой армии генерала Врангеля, по счастливому стечению обстоятельств, живой и невредимый после ужасного разгрома.
— У нас есть дядя, но я не могу рассчитывать на него. Он живет в прошлом и жаждет только одного — вернуться в Россию и дальше сражаться против большевиков. Маше нужен кто-то, кто мог бы защитить ее в будущем. Похоже, я на эту роль больше не гожусь.
— У меня тоже есть сестра, — сказал он вдруг.
— У вас с ней нормальные отношения?
Макс вспомнил о переменчивом характере Мариетты, о ее часто раздражающих капризах, о манере выпускать когти всякий раз, когда ей казалось, что на нее обращают мало внимания. Он спросил себя, откуда к ней приходило чувство неуверенности, которое и заставляло ее постоянно что-то доказывать себе.
— Мариетта мила, полна жизни, знает, как решать проблемы, но в то же время она такая хрупкая. Забавно, но еще в ту пору, когда я был маленьким, мне всегда хотелось защитить ее. Однако она была на целый год старше меня и, естественно, не принимала меня всерьез.
Он нахмурился, потому что, рассказывая о Мариетте, не смог не вспомнить своего зятя. Теперь, после их знаменитой свадьбы, организованной с небывалой помпой, с избытком органзы, оранжевых цветов, шампанского, высокопарных речей, они виделись гораздо реже. Вилла Айзеншахтов стала очень светским местом. Там можно было наткнуться на завсегдатаев берлинских салонов, людей ограниченного круга общения, в который входили националистически настроенные промышленники, антисемиты, дипломаты, финансисты, члены консервативной аристократии, несколько художников, привлеченных льстивыми замечаниями Курта Айзеншахта об их работах. Приемы были роскошными, но собеседники мало устраивали Макса.
Пробило два часа ночи, однако улицы все еще были оживленными. В Берлине еще повсюду оставались слежавшиеся снежные сугробы, которые удерживали людей в стенах домов, а Париж уже успел пропитаться весенним запахом, заставлявшим «лунатиков» слоняться по улицам. Молодая женщина оступилась на булыжной мостовой, и Макс протянул руку, чтобы не дать ей упасть. Когда она прижалась к нему, он ощутил ее тело, удивившись его легкости. Влечение, полное и безрассудное, захватило их. Они застыли, испуганно глядя глаза в глаза. Они желали друг друга и поняли это сразу. Щеки вспыхнули, а сама мысль о том, что их что-то разделяет,
Рядом с ними остановилось черное такси, и Ксения резко отстранилась от Макса, которому почудилось, что он оказался на корабле, который неожиданно сел на мель. Фонарик такси горел, как звездочка в ночи. Пассажиров в салоне не было.
— Ксения Федоровна! — позвал шофер с сильным русским акцентом.
Так Макс узнал ее имя, которое тут же навсегда запечатлелось в его памяти. Молодая женщина подбежала к дверце. Мужчина, украшенный живописными усами, взволнованно принялся что-то рассказывать ей по-русски. Она задала ему несколько вопросов, на которые он ответил, качая головой. Потом она вернулась к Максу.
— Сестра пришла домой. Она попросила Юрия сказать мне об этом. Он уже час колесит по Монпарнасу, разыскивая меня.
— Как она?
— Все в порядке. Не считая обычного упрямства. Она ночевала у одной из своих подруг-художниц. А когда решила, что уже преподала мне урок, решила вернуться. Ничего, будьте уверены, я ей устрою головомойку!
Несмотря на ее решительный вид, Макс видел, что она успокоилась и даже улыбается, что сделало ее намного моложе.
— Мне нужно возвращаться. Завтра рано вставать на работу. Юрий довезет меня. Преимущество всех русских таксистов в том, что можно часто бесплатно кататься по Парижу, — шутливо добавила она.
Его позабавила эта непосредственность, с которой она сводила к шутке все трудности изгнания. Макс не был ни бесчувственным, ни тупым. Он воспринимал изгнание как череду бесконечных человеческих драм. Вдруг он заметил, как несколько сменяющих друг друга выражений пробежали по ее лицу. Она стала серьезной.
— Спасибо, — сказала она.
— За что?
— За время, проведенное с вами.
Таксист вышел из автомобиля и теперь придерживал для нее дверцу. На голове у него была кепка с козырьком, поверх одежды — спускающийся до лодыжек пылезащитный передник. Этот мрачный великан наверняка принадлежал к императорской гвардии. С одной стороны, было хорошо, что Ксении придется добираться не одной, а под надежной защитой, но, с другой стороны, Макс злился на этого русского, который невольно оказался препятствием на его пути. Ксения сделала шаг по направлению к автомобилю.
— Стойте, я не могу позволить вам вот так просто меня покинуть, — сказал он, понимая, что она может исчезнуть навсегда. — Подождите секунду… Надо, чтобы мы могли найти друг друга. Понимаете? — Порывшись в карманах, он нашел записную книжку, вырвал страничку, на которой нацарапал свое имя и название гостиницы. — Держите. Теперь все зависит только от вас, — сказал он, вкладывая листок в ее руку. — Я буду в Париже до конца месяца.
Захлопнув за ней дверцу, шофер занял свое место за рулем. Через стекло лицо женщины выглядело бледным, ее профиль — резким, выражение глаз — почти высокомерным, но Макс не мог сдержать чувства удовлетворения, когда она повернулась к нему, в то время как машина удалялась в сторону Сены.