Тверской Баскак
Шрифт:
— Ну куда ты светишь?! Куда?! — Подняв вверх разгневанный взгляд, он зло шипит. — На рану свети, я же не вижу ни хрена!
Я сижу у самого очага, закутавшись в шубу, и к ним не лезу. Во-первых, меня тошнит от одного взгляда на здешнюю хирургию, а во-вторых, мне поручено следить за хозяевами. Важно, чтобы никто не сбежал и чтобы мужику не пришло в голову схватиться за топор. Я хоть ему и объяснил, что нам ни добро, ни полон не нужен, что мы сами заплатим за постой, но кто его знает. Времена ныне неспокойные, чего ему нам верить.
Слышу за спиной, «дай
«А ведь из-за него я лишился возможности вернуться домой! — В какой-то тупой отрешенности спрашиваю я самого себя: — Зачем?! Ведь умрет сейчас Турслан, а он непременно умрет, потому что его хирургу даже в голову не пришло помыть руки, и что?! Во мне же ничего не дрогнет! Зачем я его спасал?!»
В этом-то и беда, я сам не могу понять, какого черта я так безрассудно дорого заплатил за жизнь этого чужого мне человека. По-настоящему я еще даже не осознал всей катастрофы. Была скачка, я жутко замерз, и сейчас в тепле у меня слипаются глаза, и я туго соображаю, но придет утро и…
«Лучше бы оно не приходило совсем, — бормочу я про себя, — лучше бы мне не просыпаться вовсе».
Действительно, все последние месяцы меня грела только одна мысль, что надо просто потерпеть, что пройдут еще восемь месяцев, и это затянувшееся издевательство закончится. А теперь… Что мне делать теперь?!
Все эти мысли грузят меня настолько, что я даже не слышу, как сзади подошел Калида.
— Эй, ты не слышишь, что ли меня?! — Он затеребил мое плечо, так что я вздрогнул и обернулся.
— Да слышу я все! Чего там?
— Закончили, говорю. — Калида повел глазами к лавке. — Очнулся он. Поговорить не хочешь?
Если честно, то сейчас я больше всего хочу, чтобы все провалились в тартарары, а я бы увидел свой старый диван в моей маленькой однокомнатной квартирке. Этого я, конечно, ему не говорю, а молча поднимаюсь и подхожу к лавке. Турслан Хаши лежит на животе, а на его спине красуется воспаленный шов, до предела обезображенный поистине уродливыми стежками. На иссиня-белом лице, воспаленные, красные прорези глаз излучают железную волю и жажду жизни.
Я молчу, а его рука едва ощутимо стискивает мою ладонь. Потрескавшиеся губы, еле шевелясь, выдавливают всего три слова.
— Бьярлалаа! Не забуду.
Пологий подъем тянется от левого берега Оки до самых стен Коломны. Отсюда, издали, крепость не смотрится грозной. Черные невысокие стены, островерхие башни, крыши придавленные шапками снега.
Я стою на высоком, противоположном берегу Оки и смотрю, как монгольская конница нескончаемым потоком выкатывается на лед реки. Колонны киевского и черниговского ополчения уже на другом берегу выстраиваются в четыре почти правильных прямоугольника.
«Пехота утоптала снег для конницы, — мысленно оцениваю тактику монголов, — по сугробам-то конница не поскачет. Низкорослые лошаденки вмиг завязнут по брюхо, какая уж тут атака. А так пешцы прошлись широким строем, утоптали все как следует,
День стоит солнечный, морозный, и отсюда с яра вся картина как на ладони. Вдали, чуть ниже черных стен Коломны, строятся русские полки. Далековато для глаза, но различить все же можно. Центр заполняют плотные ряды пехоты, а по флангам традиционно строится конница.
Вспоминаю все, что я знаю о этой битве и пытаюсь определиться с расстановкой сил.
«В центре сто процентов владимирский городовой полк. — Напрягаю память, фокусируясь на деталях. — Сам Великий князь Юрий в битве не участвовал, а командовал ополчением городовой боярин Еремей Глебович. Слева у них должен стоять коломенский князь Роман Ингварович со своими и остатками рязанского воинства, а справа сын Великого князя Всеволод Юрьевич с отцовой дружиной».
Прищуриваюсь на солнце и обвожу взглядом выстроенную на поле линию. Вроде бы все так и есть, центр топорщится лесом копий и черными зипунами простого люда, а фланги больше блестят начищенными кольчугами и возвышающимися всадниками. Мне отсюда не видно, но там за косогором еще левее коломенской дружины должна протекать река Москва. Это я хорошо помню еще с собственных уроков, когда рисовал детям на доске план битвы. Вспомнив этот момент, я делаю соответствующий вывод.
«Стало быть, свой левый фланг владимирцы прикрыли руслом реки, а правый… — Поднимаю голову и мой взгляд, скользнув по шеренгам русских войск, упирается в мрачную громаду зимнего леса. — Справа их тоже не взять. Там лесной бурелом, и еще речонка мелкая должна быть. Коломенка, кажись, называется. Все это значит, что монголам вместе с мятежными князьями придется атаковать владимирцев в лоб на этом зажатом между двумя речками участке. Обойти эту оборону невозможно, тыл прикрыт крепостью, да и подъем, пусть и не слишком крутой, тоже им на руку. Что ни говори, а позиция у владимирцев отличная. Стоят себе на горушке, фланги прикрыты, что еще надо! Единственный минус, что-то их маловато».
Навскидку прикидываю глубину и длину строя напротив. Складываю, множу, и получаю не больше пяти тысяч.
Рука непроизвольно потянулась почесать затылок.
«Это что же получается. Войск Великого князя здесь втрое меньше, чем у его противников. Как ни крути, монгольский тумен плюс личные дружины Ярослава да Михаила — это уже тысяч двенадцать. Города Киев да Чернигов выставили охотников еще на пару тысяч. Итого получается около четырнадцати, а против всего пять, пусть и в отличной позиции».
Вопрос напрашивается сам собой. Почему владимирцев так мало? Тут не нужно быть гением, чтобы дать правильный ответ. Кроме стольного города Владимира, остальная Залеская русь не поддержала Юрия в борьбе с братом. Даже ближняя родня и племяннички предпочли отсидеться в стороне и к Коломне дружин не послали. Почему?! Ответа у меня нет, да это в общем-то и не важно. Понятно главное, этой зимой Русь не сражается с иноземным захватчиком, а по привычке пережидает, чем закончится очередная свара Всеволодова гнезда.