Тварь
Шрифт:
Но у Мэннинга не было даже этого утешения – вообразить месть, потому что он не представлял себе, что убило его детей. Никто не знал. Каприз судьбы. Ужасно сожалеем. Боль грызла его, спазм прокатился из-под низа грудной клетки по кишечнику. Может, у него начинается язва? Ну что ж, подумал Мэннинг, он этого заслуживает.
Магнат отбросил доклад в сторону, откинулся на спинку стула и посмотрел на Центральный парк. Позднее солнце сверкало золотом, отражаясь от окон на Пятой авеню. Этот вид он любил, или любил раньше. Теперь его это не интересовало.
На столе загудел внутренний телефон. Мэннинг резко
– Черт возьми, Хелен, я же сказал вам, что...
– Мистер Мэннинг, это по поводу ваших детей.
– Что по их поводу? – А затем, чтобы познать ощущение этих слов во рту, он добавил: – Они мертвы.
Наступило молчание, и Мэннинг мысленно представил себе, как его секретарь проглотила слова.
– Да, сэр, – наконец сказала она. – Но на проводе канадский ученый...
– Кто?
– Человек, который утверждает, что знает, кто убил ваших детей.
Мэннинг внезапно оцепенел. Он не мог говорить.
– Мистер Мэннинг?..
Он протянул руку к телефону и увидел, что рука дрожит.
16
Вместе с другими своими сородичами в небольшой стае мать и китенок покоились на поверхности моря с тех пор, как солнце опустилось в западной части неба и на востоке появилась луна, похожая на бледный блин.
Это было ежедневное сборище, удовлетворяющее потребность в общении. Где бы они ни были, как бы ни были рассеяны по океану в течение дня, с наступлением ночи стая собиралась вместе, не для того, чтобы кормиться, не для того, чтобы продолжить род, но чтобы ощутить покой общения.
В прошлые времена, давным-давно, но все же в пределах памяти самых старших в стае, их было намного больше. Никаких сомнений по этому поводу не было, потому что киты – животные с самым большим мозгом на Земле – не задавали вопросов, они принимали веши такими, как они есть. Они приняли то, что их стало меньше, примут и неизбежное дальнейшее сокращение их количества, примут и то, что, возможно, стая уменьшится до двух или трех китов.
Но эти уникальные среди животных создания действительно ощущали утрату, действительно испытывали печаль. И хотя они принимали все как есть, все же они горевали.
Теперь, когда опустилась тьма, стая рассеялась. По одному и парами они медленно двигались в разные стороны и втягивали воздух через макушки голов – хор полых вздохов, – они заполняли огромные легкие и ныряли в темноту. Инстинкт гнал их на север, и на север они направлялись до тех пор, пока через месяцы не изменится ритм планеты и не погонит их обратно на юг.
Мать и китенок нырнули вместе. Всего несколько месяцев назад это было бы невозможно. Когда китенок был моложе, его легкие все еще развивались и им не хватало емкости, чтобы обеспечить погружение на целый час. Но теперь ему было два года, он вырос до двадцати пяти футов и весил более двадцати тонн. Его зубы на нижней челюсти прорезались и напоминали острые конусы, хорошо приспособленные для того, чтобы захватывать и зачерпывать пищу. Китенок перестал питаться молоком и теперь кормился живой добычей.
Нырнув в черную воду, продвигая свое тело мощными взмахами горизонтальных хвостов, они испускали свист и щелканье гидролокаторных импульсов, которые, возвращаясь назад, указывали, где добыча.
Тварь
Внезапно существу был нанесен удар, затем еще, и то, что у твари считалось слухом, отметило резкий и пронзительный свист. Ее руки подобрались, ее щупальца свернулись в кольца и приготовились.
Приближался ее враг.
Ответ гидролокатора нельзя было спутать ни с чем: это добыча. Мать ударила хвостом, направляясь вниз, ускоряя движение, отдаляясь от своего детеныша по мере того, как все глубже и глубже уходила во тьму.
Китенок старался не отстать от матери и, прилагая усилия, поглощал кислород слишком быстро, но пока не ощущал этого.
Хотя местоположение добычи уже было известно и она не предпринимала попыток к бегству, мозг матери все посылал и посылал сигналы гидролокатора, потому что она решила: это будет первая взрослая добыча ее сына. Добыча была крупной, и ее следовало оглушить ударами гидролокаторных сигналов раньше, чем китенок сможет приняться за нее.
Подвергшаяся осаде, тварь отступила. Химические механизмы включились, насыщая плоть, гальванизируя и испещряя ее полосами свечения. Как будто противореча цветовой демонстрации, другие рефлексы опорожнили мешок, находящийся внутри тела, выбросив облако черных чернил в темную воду.
Удары били по твари вновь и вновь, бомбардируя плоть и приводя в замешательство маленький мозг.
Импульс обороны сменился импульсом нападения. Тварь повернулась, чтобы сражаться.
Добравшись до добычи, мать приостановилась, давая возможность китенку догнать, а затем и перегнать ее. Она выпустила последний пучок гидролокаторных ударов, затем отклонилась в сторону и стала кружить вокруг добычи.
Китенок бросился вниз, возбужденный надеждой на добычу, побуждаемый опытом миллионов лет. Он открыл пасть.
Тварь почувствовала давление звуковой волны и была отброшена им назад. Враг наступал на нее.
Она хлестнула щупальцами. Вначале они молотили вслепую, но затем нашли плоть, твердую и скользкую. Они окружили ее, присоски прилепились к ней, а крюки зарылись в нее.
Мускулы щупалец напряглись, подтягивая врага к твари, а саму тварь к врагу, как двух боксеров в клинче.
Китенок захлопнул пасть на... пустоте. Он был обескуражен. Что-то было не так. Он почувствовал давление позади головы, захватывающее его, замедляющее его движение.
Он боролся, колотил хвостом, извивался, неистово пытаясь освободиться от того, что тянуло его вниз, в бездну.
Легкие начали подавать сигналы о потребности в воздухе.
Мать плавала вокруг, встревоженная, чувствующая опасность, грозящую ее ребенку, но неспособная помочь ему. Ей была известна агрессия, ей была известна защита, но в программе ее мозга не был заложен код реакции на угрозу другому, даже ее собственному отпрыску. Она производила звуки – пронзительные, отчаянные и бесполезные.