Тварь
Шрифт:
Рубашка Випа была разодрана в клочья, кровавые царапины пересекали грудь и живот в тех местах, где крюки твари разорвали кожу.
Шарп пощупал артерию на шее Дарлинга: биение пульса было сильным и ровным.
– Если ничего не оборвалось внутри, с ним должно быть все о'кей.
В темном тумане Дарлинг расслышал слово «о'кей» и почувствовал себя плывущим вверх, к свету. Он открыл глаза.
– Как себя чувствуешь, Вип?
– Как будто по мне
Шарп приподнял Дарлинга и поддерживал под спину.
– Посмотри, – указал он.
Дарлинг оглянулся. Покачивание крышки люка на волнах вызывало у него тошноту, и он потряс головой, чтобы прояснить ее.
Судно исчезло. Исчезло и животное.
– Что это было? – спросил Дарлинг. – Что сделало все это?
– Один из кашалотов, – ответил Шарп. – Он схватил этого проклятого кальмара. Откусил прямо за головой.
Внезапно в воде произошло движение, и Дарлинг вздрогнул.
– Все в порядке, – успокоил Тэлли. – Просто жизнь. Просто природа.
Поверхность моря была усыпана плотью кальмара, и на каждый кусок шло нападение. Суматоха вокруг судна была подобна звонку на обед, призывающему существ и с мелководья, и из глубин. Спинной плавник акулы прорезал обломки «Капера». Черепаха высунула из воды голову, осмотрелась кругом и вновь ушла в глубину. Бонито взбивали волны, набрасываясь толпой на свежую и не оказывающую сопротивления добычу. Спинороги, окуни и щучки игнорировали друг друга, носясь среди питательного бульона.
– Прекрасно, – проговорил Дарлинг, откидываясь назад. – Мне нравится вот такая жизнь.
– Я не знаю, где мы и куда направляемся, – сказал Шарп. – Я не вижу берега. Я вообще ничего не вижу.
Дарлинг намочил и поднял палец.
– Северо-западный ветер, – объявил он. – Мы идем домой.
54
Его породили в бездне, и он пребывал там многие недели, прикрепленный к выступу горного склона. Затем он оторвался, как и было запланировано для него природой, и, поднимаемый концентрацией ионов аммиака, начал медленно дрейфовать к поверхности. В далекие времена его могли бы сожрать по пути наверх – ведь он был питательной пищей.
Но ничто не напало на него; никто не нарушил его целостности и не вызвал наплыв морской воды, которая убила бы крошечных существ, находящихся внутри его. Итак, он благополучно достиг поверхности и купался в солнечном свете, необходимом для выживания.
Он плавал на поверхности спокойного моря, не замечая ветра и погоды, такой
Он имел форму овала с отверстием в центре. Он поворачивал все свои стороны к солнцу, подставляя всего себя питательным веществам, посылаемым с расстояния почти ста миллионов миль.
Однако он был уязвим. Черепаха могла полакомиться им, акула, проплывающая мимо, могла распороть его. Природа предопределила так, что многие существа должны погибнуть, став пищей для других и поддерживая тем самым равновесие в цепи питания.
Но в самой природе произошло нарушение равновесия, и поэтому желеобразный овал вращался на поверхности воды дни и ночи до тех пор, пока не закончился его цикл. Созрев, он распался на части и выбросил в море тысячи маленьких мешочков, в каждом из которых находилась полностью развившаяся тварь. Когда каждая тварь почувствовала, что ее время пришло и она живет своей жизнью, она высвободилась из мешочка и сразу же начала поиски пищи.
Они были каннибалами, эти существа, и те, что были посильнее, набросились на своих собратьев и пожрали их. Но существ было так много и они рассеялись в воде так быстро, что большинство выжило и опустилось в приятные для них холодные струи пучины.
Почти все они должны были бы оказаться съеденными на пути ко дну или к укрытию в трещинах подводных вулканических склонов. В лучшем случае только одна тварь из сотни должна была бы выжить.
Но хищники исчезли, и, хотя одиночные охотники все еще встречались и собирали свою жатву, уже не существовало больших стай, которые когда-то выполняли роль естественных регуляторов. Огромные косяки бонито и макрели, стаи мелких белых кальмаров, морских щучек, тунцов, прожорливых ваху, барракуд – все исчезли.
И поэтому к тому времени, когда твари опустились на три тысячи футов и укрылись в скалах, почти десять процентов – а это примерно сто отдельных особей, а может быть, и двести или триста – остались живы.
Они парили в воде, каждая сама по себе, ведь каждая из них была вполне самостоятельна; они втягивали воду в свои мантии и выталкивали ее через воронки в животе. С каждым вдохом росла их уверенность. Их тела развивались медленно, и в течение года или чуть дольше они опасались хищников. Но настанет время, когда они осознают свою уникальность, свое превосходство. Тогда они отважатся выйти на простор океана.
Они парили в толще воды и ждали своего часа.