Тусовщица

Дэвид Анна

— Джоэл, Стэн, познакомьтесь с Амелией, — орет Томми. «Джоэл» он произносит с сильным придыханием, как «Хоэл».

Стэн подходит ко мне шаркающей походкой, не отрывая глаз от пола, а Джоэл сверлит взглядом, в котором скользит похотливая ухмылочка. И хотя я в ужасе от своих товарищей по несчастью, я понимаю, что мне не мешало бы с ними подружиться, поэтому улыбаюсь и протягиваю Джоэлу руку. Стэн продолжает смотреть в пол, вытянув руки по швам, к нему я не подхожу.

— Добро пожаловать, — говорит Джоэл, игнорируя мою руку, а вместо этого обхватывает и так крепко прижимает к себе, что исходящая от него вонь, видимо, навсегда теперь въестся в мои ноздри. Я уверена, что Томми сейчас оттащит от меня этого отвратного типа и скажет ему,

чтобы он перестал домогаться женщин. Но, взглянув на него, я вижу на его лице лишь милую улыбку, будто мы с Джоэлом — очаровательнейшая пара из всех, которые он когда-либо видел.

Пока я пытаюсь вырваться из объятий Джоэла, Томми продолжает мне улыбаться.

— Ох, Амелия, — говорит он. — Совсем скоро вы научитесь принимать любовь.

Я злобно смотрю на Томми, но он либо ослеп, либо невменяем, потому что широченная улыбка с его лица не исчезает. Мама осматривается с таким видом, будто сейчас к ней может кто-нибудь подскочить и вырвать у нее сумочку, и в данном случае я вполне понимаю ее страх.

— Итак, Томми, — говорит она голосом, в котором слышится крайняя степень беспокойства. — Нам нужно в аэропорт, а то мы опоздаем на самолет.

— Да-да, — отвечает Томми, переводя взгляд с меня на маму. — Она здесь в надежных руках, не переживайте. — И бросает взгляд на часы. — Группа начинается через пять минут, так что попрощайтесь, и я провожу Амелию. Вещи свои она распакует попозже.

Мама меня обнимает, папа стоит со слезами на глазах, но я сейчас совершенно не в состоянии разделить их эмоции, потому что у меня слишком много вопросов. Какая группа? Это ведь такое абстрактное понятие. Мне хочется немедленно прочесть Томми лекцию о том, что он ни словом не упомянул, чем конкретно мне сейчас придется заняться, и что следует быть более осторожным в выборе слов, чтобы не привести человека в ужас. Но теперь уже папа заключает меня в объятия, и я упускаю возможность что-либо сказать.

— Пока, Амелия, — говорит мама. — Будь умницей. — Обнимая ее, я чувствую, как она дрожит. Мне в голову вдруг приходит мысль, что должно быть ужасно — девять месяцев носить ребенка в своем чреве, потом растить, преодолевая бесконечные трудности, и все ради того, чтобы в итоге привезти свое чадо в какой-то обшарпанный реабилитационный центр, где ему придется близко общаться с такими ребятами, как Джоэл и Стэн. И в следующую же долю секунды я чувствую, что вот-вот разревусь от стыда и раскаяния. Но я делаю шаг назад и выпрямляюсь.

— Со мной все будет в порядке, мама, — успокаиваю я. — Обещаю.

Папа с мамой идут по направлению к выходу, потом оборачиваются, чтобы помахать мне. Мое сердце буквально разрывается на части. Помнится, когда меня впервые привели в детский сад и мама собралась уходить, я никак не хотела выпускать ее руку. Воспитательнице Сью пришлось, в конце концов, выдернуть мою руку из маминой, после чего я долго и безутешно рыдала. Конечно, уже в тот же день я начала вовсю играть и веселиться, но именно такие переходные моменты мне всегда давались нелегко.

Я машу вслед их удаляющимся спинам, и, когда мама снова оборачивается, чтобы послать мне воздушный поцелуй, Джоэл кладет свою жирную ручищу на мое правое плечо.

— Не переживайте, мистер и миссис Амелия! — кричит он. — Я о ней позабочусь!

«Группа» — это сокращенное наименование «групповой терапии», которая начинается с того, что каждый называет свое имя, а потом произносит слово «алкоголик» — в точности как в этом до нелепости скучном фильме с участием Фэй Данауэй. Потом Томми призывает людей «делиться своими проблемами», что в данном случае означает нытье о том, как нам хочется употребить. Под «употреблением», судя по всему, подразумевается все: алкоголь, героин, обезболивающее, в общем, что угодно. Обдумав все, я чувствую сильнейшее желание переговорить с главой «Пледжс» по поводу этой идиотской привычки, от которой, судя по всему, страдают

они все: машинально произносить слова, не несущие никакой смысловой нагрузки. Сказал, и все. Я представляю себе, как сейчас буду что-то говорить, но понимаю, что у меня отнялся язык в прямом смысле этого слова. В детстве меня считали очень стеснительной. Не помню, правда, чтобы я чувствовала себя таковой настолько, насколько мне об этом долдонили, и мне это ужасно не нравилось. Я мечтала стать общительной, уверенной в себе и открытой задолго до того, как узнала значение этих слов. Когда мы с семьей отправились в Аляску — а было мне тогда лет десять — я подружилась с девочкой откуда-то с Юга по имени Эйми, которую все называли «живой», и я решила, что именно такой, как она, и хочу быть. По маминым словам, перемены во мне произошли буквально за одну ночь, потому что вместо застенчивой девочки, пугливо тискавшей мамину руку, у нее вдруг появилась шумная дочь-экстравертка. Но время от времени во мне просыпалась та стеснительная Амелия — особенно в присутствии незнакомых людей — и, должна сказать, это была одна из причин, по которой я выпивала и принимала наркотики. Они пробуждали во мне мою «живую» сторону. И пока я обо всем этом размышляла, в частности, о том, какую сильную травму получу, если меня заставят сейчас «делиться» с этой «группой», ко мне поворачивается Томми.

— Ребята, это — Амелия, — говорит он, и я вдруг в ужасе понимаю, что все на меня уставились, будто я — кокаин, который они так долго ждали. Помимо Стэна с Джоэлом здесь присутствует еще пара мужчин постарше в коричневых свитерах, слишком загорелая блондинка, чернокожий парень с откровенно гомосексуальными замашками и только один великолепный сексуальный образчик — каштановые волосы, голубые глаза, одежда в стиле Аберкромби^[33], — который сидит в уголке. И ради него я выдавливаю из себя некое подобие улыбки.

— Не хочешь представиться нашей группе, Амелия? — спрашивает Томми, хотя именно это он только что за меня и сделал.

— Да, конечно, — говорю я, притворяясь спокойной. — Мне тридцать лет, я работаю — ну, по крайней мере, работала до недавнего времени — в журнале «Эбсолютли фэбьюлос». — Парень с голубоватой внешностью начинает хихикать, но я не обращаю на него никакого внимания, глядя прямо на Томми. — Э-э-э… что еще вы бы хотели узнать?

— Амелия, мне кажется, это единственное место в Лос-Анджелесе, где людям безразлично, сколько тебе лет и чем ты занимаешься, — говорит Томми. Гей с Блондинкой хохочут. — Расскажи нам о своей проблеме.

Я чувствую себя униженной потому, что сказала не то, чего от меня ожидали, и одновременно испытываю возмущение. Ведь очевидно, что у всех этих людей — у Джоэла, у этого хихикающего гея, у Блондинки и даже у красавчика в углу — нет постоянной работы либо, если даже она у них есть, они явно не очень востребованы там. И хотя я в настоящее время тоже нигде не работаю, у этих людей вид такой, будто они никогда вообще ничем полезным не занимались. Где же, черт побери, все эти знаменитости и первоклассные продюсеры? Я должна была попасть в их группу!

— Амелия, — произносит Томми, и до меня доходит, что все по-прежнему смотрят на меня. — В чем заключается твоя болезнь?

Ах, да. Моя болезнь. Когда я читала брошюрку про «Пледжс», которой снабдил меня еще в больнице доктор Рональд Рэнд, я обратила внимание, что врачи так раздули мою «болезнь», будто это рак последней стадии или болезнь Паркинсона, однако про алкоголизм тоже упомянуть не забыли.

— Видите ли, дело в том, — говорю я, ожидая поймать на себе взгляд болезненно наигранного сострадания. — У меня правда есть, то есть были, проблемы с кокаином. Да, я действительно люблю коку. Когда он у меня есть, то я не могу остановиться до тех пор, пока он не закончится. — Я делаю паузу в надежде, что сейчас на меня посыплются поздравления, какая я молодец, что честно рассказала про свои проблемы с наркотиками, но все молчат.