Тусовщица

Дэвид Анна

— Ну, дуть, делать дорожки, нюхать порошок, — говорит он нарочито небрежным тоном.

— Послушайте, — отвечаю я, опустив взгляд. — Мне нравится нюхать коку, очень нравится. — Я слышу, как мама тяжело вздохнула. Когда-то давно она рассказывала мне, как ее знакомый однажды зачем-то дал ей коки, после чего она всю ночь пылесосила в доме ковры, чтобы избавиться от запаха. Но как только слова откровения вылетают из моей глотки, я чувствую странное облегчение. — Но все равно то, что произошло прошлой ночью — чистая случайность. Я думала, мне дали коку, а это оказалось что-то другое.

Доктор Рэнд сочувственно кивает, и впервые за все время, что он находится в поле моего зрения, я начинаю проникаться к нему симпатией. Он присаживается на мою койку и с нежностью смотрит

на меня.

— Вы хотите перестать нюхать коку? — спрашивает доктор Рэнд.

Я понимаю, что он имеет в виду, хочу ли я завязать, но этот гомик просто не в состоянии называть вещи своими именами. Еще со школы я помню парочку ребят, которых отправили на реабилитацию, после того как застукали за раскуриванием травки во время футбольного матча. И потом, мне не раз приходилось встречаться с людьми, посещавшими различные анонимные общества, хотя до сих пор не могу понять, чем там занимались эти ребята. Вероятно, ходили по театрам или посещали кружок кройки и шитья, или делали еще что-нибудь «правильное» вместо того, чтобы жить как все «нормальные» люди. Но лично я с трудом вижу себя в подобной роли.

— Я даже представить не могу, как бы развлекалась в трезвом виде, — говорю я.

— Полагаю, при желании вы нашли бы чем заняться, — продолжает доктор Рэнд. Я смотрю на маму, и она кивает.

— Зачем мне что-то искать, когда меня вполне все устраивает, — отвечаю я, откидываясь на подушки.

— Амелия, — произносит доктор Рэнд уже твердым голосом. — При всем моем уважении мне кажется, что такой образ жизни приносит только вред.

Первое мое желание — наброситься на него и ударить, но вместо того, чтобы подняться с койки, я лежу и раздумываю над его словами. Над тем, какой я стала нервной с тех пор, как начала постоянно употреблять кокаин, как на следующий день меня изводят мысли о суициде, которые можно заглушить только все той же кокой. Я понимаю, что надо завязывать с кокой, равно как и то, что не могу без нее. К тому же мне не хочется кончать жизнь самоубийством. Получается замкнутый круг. «Конечно, здоровый образ жизни — это полный отстой, — думаю я, — но все же лучше, чем смерть». Придя к такому выводу, я киваю. Доктор Рэнд хлопает маму по спине. У нее на глаза уже навернулись слезы.

— Мы подыскали для вас местный реабилитационный центр, — говорит он. — Почему бы вам не позвать отца?

— Ох, — отвечаю я, более встревоженная упоминанием об отце, чем мыслью о реабилитационном центре. — Отец совершенно меня не понимает. Когда он рядом, мне не по себе. Он постоянно заставляет меня испытывать неловкость и чувство вины, вечно критикует, попрекает деньгами и…

— Но, кроме прочего, он вас очень сильно любит, — говорит доктор Рэнд. — Вы никогда не задумывались над тем, что все его слова и поступки продиктованы лишь желанием, чтобы у вас все было хорошо? — Я молчу. — Попробуйте, — продолжает доктор Рэнд, — представить себе кинотеатр: одну из этих махин, в которых проводят показ десяти разных фильмов одновременно. А теперь представьте, что вы и ваш отец заходите туда вместе. Но вы направляетесь в один зал, а отец — в другой. Уходите вы в одно и то же время. И случается так, тот фильм, который смотрели вы, вам ужасно не понравился, а вот отцу его фильм — наоборот. Вы не понимаете, как такое возможно, ведь думали, что он сидит в том же зале и смотрит ту же дребедень, что и вы. Почему бы вам не взглянуть на ваши отношения с отцом под таким углом: как будто вы — два человека, которые зашли в один кинотеатр, но видели совершенно разные фильмы?

Может, мой одуревший от наркотиков мозг был просто уже не в состоянии соображать, либо я слишком устала, чтобы продолжать эту борьбу, но что-то в этой нелепой аналогии с кинотеатром, проведенной доктором Рэндом, меня зацепило. Я вдруг начинаю понимать, что отец совсем не такой ужасный, скорее он просто не знает, как вести себя со мной. По лицу доктора Рэнда скользнула еле заметная улыбка.

— Ваш отец готов заплатить за курс реабилитации, — продолжает доктор Рэнд. — И, перебрав несколько вариантов, он решил, что наиболее всего вам подошел бы

«Пледжс».

Этим-то он меня и купил. Все знают, что «Пледжс» — лучший из всех реабилитационных центров. И каждый, кто хоть раз читал «Эбсолютли фэбьюлос» или любой другой еженедельный журнал, знает, что многие знаменитости лечились там от наркозависимости. Я видела фотографии местных многочисленных бассейнов, тренажерных залов и даже конюшен. «Скорее всего, — думаю я, — там можно будет отлично провести время, пока меня будут учить, как бросить коку».

В палату заходит улыбающийся папа, и меня вдруг захлестывает волна невероятной благодарности родителям, ведь они прилетели сюда и по-прежнему меня любят, несмотря на то, что я такая дрянь.

Мама, молчавшая, казалось дольше, чем всю предыдущую жизнь, спрашивает:

— Тебе помочь чем-нибудь? Кошек я могу забрать к себе, пока ты снова не встанешь на ноги.

Я представляю себе свою квартиру, груды одежды и разбрызганную повсюду серую краску. И киваю.

— Дома у меня кошмар.

Мама тоже кивает и говорит:

— Когда все закончится, может, вернешься домой? — Мама вечно об этом долдонит. Она, наверное, сойдет с ума от радости, если я, как и раньше, буду жить в своей старой спальне. Но в данный момент меня это не раздражает; я рада, что она по-прежнему хочет, чтобы я была рядом, хотя у меня нет ни малейшего намерения перебираться обратно на север.

— Из-за денег пока не беспокойся, просто постарайся как можно быстрее поправиться, — добавляет папа.

Потом они оба наклоняются и обнимают меня. А доктор Рональд Рэнд — я вас не разыгрываю! — обхватив одной рукой маму, а второй — отца, прижимается к нам лицом, будто все мы — одна большая дружная семья.

Глава 13

Когда мы подъезжаем к «Пледжс», я поражаюсь, какую фантастическую работу проделали сотрудники реабилитационного центра, чтобы придать ему обыденный и даже несколько деревенский вид. Это заведение, с обшарпанной гостиной, двориком для курящих, загаженным переполненными пепельницами, грустным «лечебным» кабинетом и раздолбанной баскетбольной сеткой, больше походит на лагерь в Йосемите, в котором мне как-то довелось побывать и после которого прошло еще двадцать лет всевозможных передряг, — чем на лечебницу для звезд. Мне нравится, что здесь нет и намека на роскошь. Я бы не выдержала, если бы это походило на шикарный круизный лайнер, где у бассейна возлежат компании звезд с великолепными телами.

В холл вприпрыжку входит улыбчивый мужчина лет сорока с чем-то и представляется Томми, добавив, что он будет моим консультантом. Интересно, кто их назначает и по какому принципу? Может, какой-нибудь регистратор-знаток, просмотрев мои данные, думает: «Гм… журналистка, проблемы с кокаином, много курит… может, Томми?» Что-то в его внешности заставляет меня испытать мгновенное облегчение, поэтому можно считать, что он мне понравился, хотя меня немного начинает воротить от его жизнерадостности.

— Вы здесь уже когда-нибудь были? — спрашивает он меня в тот момент, когда я отрываю окровавленный заусенец, который теребила с начала осмотра больницы.

— Здесь? — переспрашиваю я. И, осмотревшись, добавляю: — Вы имеете в виду в этой комнате?

Томми разражается диким гоготом.

— Ах, как же я люблю новичков, — говорит он. То, как он смотрит, напоминает мне одну сумасшедшую, проповедовавшую здоровый образ жизни в больницах.

Тут в комнату заходят несколько весьма потрепанного вида типов: мексиканец в футболке с надписью «Вам не нужно починить водопровод?» и нервный лысый мужик, которому самое место было бы сидеть где-нибудь на автобусной остановке с бутылкой в коричневом бумажном пакете в руке.