Тщательно отшлепанная
Шрифт:
Чего ему стоило открыться? А его тюрьма? Был ли он в ловушке правил и норм своего социального положения, или его отец вовсе не был хорошим отцом? Из того немногого, что я знала о Кинге Синклере, не могла представить его иначе как подавляющим. И если бы кто-то жил так всю жизнь? А еще хуже, что он потерял женщину, которая показала ему, что такое любовь в столь юном возрасте…
Увидев на тумбочке свой мобильный телефон, я проверила, все ли чисто, а затем провела быстрый поиск в «Гугл». Набрав «молодой Генри Синклер III», я нажала на «картинки». Через несколько секунд передо
Присмотревшись внимательнее к его лицу на одной фотографии, я почувствовала, что могла заплакать. Он стоял перед какой-то каменной стеной, может быть, дома? И находился рядом с отцом, но именно глаза Гарри приковывали мое внимание. Они, конечно, были того же лазурно-голубого цвета, но эти глаза были призрачными. В них скрыто столько грусти и… одиночества, что я почувствовала, как мои щеки стали влажными.
Положив телефон и очистив свою историю от всех улик, связанных с Гарри, я вытерла слезы как раз в тот момент, когда он вошел через занавеску в кабинку.
— Фейт? — он отставил кофе и бросился ко мне. — Что случилось? Это твоя голова? Тебе больно?
Я пыталась придумать что-нибудь, но эти печальные голубые глаза.
— Э… у меня… у меня предменструальный период, понятно? — Гарри сделал шаг назад, как это делали мужчины при любом упоминании о проблемах, связанных с месячными. — И это, — сказала я, указав на свою голову. — Я не уверена, что смогу скрыть гигантский рог на голове.
Гарри поборол улыбку, которая была так же желанна, как повязка на глазах на нудистском пляже.
— Я уверен, что тебе много раз говорили это в жизни, Фейт. Но ты прекрасна, и я уверен, что эта красота не уменьшится, сколько бы рогов ни выросло у тебя на голове.
Я вытерла глаза и уставилась на него, его слова, как стрелы, вонзились в мое, теперь уже открытое для Гарри, сердце.
— Ты считаешь меня красивой?
На щеках Гарри вспыхнули красные пятна.
— Да, — сказал он, прочистив горло. — Исключительно. — Наши взгляды сцепились, и впервые в жизни мне не пришлось шутить. На самом деле, между нами висела только тишина.
— Так, Фейт, — сказала медсестра, открыв занавеску. — Вот ваш рецепт на обезболивающие. — Она положила планшет с бумагами мне на колени. — Мне нужно, чтобы ты подписала эти бланки. — Я переключила свое внимание с Гарри на бланки. И автоматически вписала свое имя.
Следом вошел санитар с инвалидной коляской.
— Вам помочь добраться домой? — спросил он.
— Я отвезу ее, — сказал Гарри, встав и собрав свои вещи и наш кофе. — Ты согласна? — спросил он.
— Более чем.
И тогда Гарри улыбнулся. Не слегка, не усмешкой или минутной наглой ухмылкой. Настоящая улыбка растянулась на его губах. Хорошо, что я сидела, иначе она сбила бы меня с ног прямо на мою многострадальную задницу.
Исключительно.
Пока санитар вез меня к подземной парковке, в голове звучал только голос Гарри, произносящий
Гарри подогнал машину. Я проскользнула внутрь на пассажирское сиденье.
— Домой? — спросил Гарри, посмотрев прямо перед собой.
В машине царило странное напряжение. Не плохое, но такое, которое ощущалось как странное чистилище. Смятение и незнание витали в воздухе, как старый радиоприемник, пытающийся найти станцию. Раньше я понимала свою позицию в отношениях с Гарри. Он мне не нравился. Я не нравилась ему. Он был холоден и высокомерен. Я была громкой и раздражала его. Теперь… мы были в зоне неопределенности. Из которой я не могла найти выход.
— Отвези меня к родителям, — сказала я, когда Гарри выехал с парковки на улицу. — Это в двух кварталах от центра отдыха.
Перед тем как мы уехали, медсестра объяснила мне, что нужно, чтобы кто-то присматривал за мной в течение следующих двадцати четырех часов. Амелия и Сейдж работали допоздна. А я просто хотела домой. Я была двадцатипятилетней женщиной, которая хотела, чтобы мама баловала ее, пока она выздоравливает. Подайте на меня в суд. Я была очень требовательной. И знала это. Я не могла, черт возьми, сама позаботиться о себе; поскольку слишком сильно раздражала бы саму себя.
Мы ехали молча, рассекая темные улицы Адской кухни. Люди заполняли бары и рестораны, выходили на улицы. Возвращение в Адскую кухню было таким же успокаивающим, как жареный сыр и томатный суп. Она окутала меня своей магией, крепко обняла и пригласила домой.
— Вот здесь, — сказала я и указала на многоквартирный дом. Мама и папа жили на первом этаже. — Спасибо, — сказала я. — За сегодня. Тебе не нужно было оставаться со мной, а потом привозить меня домой. Я уверена, что у тебя были другие места, где ты должен был или хотел быть.
— Нигде, — повторил он, его напряженные голубые глаза передавали невысказанные слова. Я была уверена, что неправильно их истолковала.
— Ладно, хорошо… — Гарри открыл дверь и обошел капот своей машины. Затем открыл мою дверь и протянул руку. Когда я взяла ее, то спросила. — Разве ты не должен говорить «Миледи», когда делаешь это?
Гарри сморщил нос, и я, с учётом ушиба головы, подумала, что это самая милая вещь, которую я когда-либо видела.
— Слишком высокопарно, — сказал Гарри, царственно вздернув подбородок. — Обычно подобной рутинной работой занимается кто-то из моих подчиненных.
Как только я подумала, что он симпатичный и не такой напыщенный мудак, каким я его себе представляла, его раздражающая королевская задница сказала что-то, чтобы доказать, что я ошибаюсь.
Я открыла рот, чтобы сказать все, что думала об этом, но тут увидела, как его рот дернулся, а на губах заиграла ухмылка.
— Какой же ты урод.
— Приму за комплимент.
Гарри переплел мою руку со своей, и мы поднялись на крыльцо. Если бы я закрыла глаза, то могла бы поверить, что мы находились в георгианской Британии и только что вышли из кареты, чтобы попасть на бал. Он был бы щеголеватым герцогом, а я — служанкой, в которую он влюбился и ради которой бросил вызов обществу.