Трус

Варшавский Илья Иосифович

— Не мог я этого сделать.

— Почему?

— Ну, не мог! — вскипел Линьков. — Вы мне и так уже всю душу разворотили! Когда вы меня перестанете мучить?!

— Вы на допросе! — прикрикнул следователь. — Потрудитесь взять себя в руки. Здесь никакие истерики

вам не помогут.

Он вытащил из пачки сигарету и, зажав в правой руке коробок, этой же рукой зажег спичку.

Некоторое время оба они молчали.

— Так… — Следователь потушил сигарету и поднял глаза на Линькова. — Вы боксом когда-нибудь занимались?

— Занимался, еще в школе.

— Сколько времени?

— Год.

— Почему бросили?

— Не нравилось.

— Но все же умеете и ударить, и укрыться от удара?

— Умею.

— Почему же вы этим не воспользовались?

— Очевидно, я не боец, — вздохнул Линьков.

— А Папава боец?

— Выходит так.

— Он вам говорил, что у него есть нож?

— Нет, да и не может этого быть.

— Почему же? У грузин с детства любовь к холодному оружию. Национальная традиция.

— Нет, Папава не такой. Это музыкант, мечтатель.

— Одно другому не мешает. Кстати, второй хулиган задержан. Он упорно отрицает, что нож принадлежал ему.

Свидетель открыл ящик И выложил на стол самодельный нож с аляповатой рукояткой из плексигласа.

— Так в чьей, руке был этот нож?

От этого, поставленного в упор вопроса Линькова передернуло.

— Во всяком случае, не у Папавы. В конце концов, есть же, наверное, отпечатки пальцев.

— Отпечатки! —

усмехнулся следователь. — Разве вы не знаете, что Папава вытащил нож из раны, разорвал на себе рубашку, сделал перевязку и только потом явился в милицию. Какие уж тут отпечатки! Хотя, знать об этом вы не можете, потому что в это время уже дома пили водку.

Линьков обхватил голову руками и застонал, как от нестерпимого приступа боли.

— Ладно! — сказал следователь. — Следствие, в общем, закончено. Теперь уже будете давать показания в суде. Вот, прочтите и распишитесь. Если хотите что-нибудь добавить, можете это сделать.

Линьков машинально взял протянутый лист. На мгновенье он представил себе свою роль в суде, презрительное внимание судей к его показаниям, холодную отчужденность публики, Олины глаза, и понял, что этой пытки ему не перенести.

— Я давал неверные показания, — сказал он хриплым голосом. — Все было не так. Я не прятался в кустах. Когда тот, второй замахнулся на Папаву ножом, я вырвал нож и ударил его, ну а потом…

Он сам содрогнулся от нелепости этого самооговора и связанных с ним чудовищных последствий, но страх как-то внезапно прошел под неожиданно потеплевшим взглядом следователя.

Первый раз за все время тот протянул Линькову сигареты. Затем подался вперед, положил беспалую ладонь на его руку и, улыбнувшись, сказал:

— Не врите, Линьков, я знаю, вы не такой человек, чтобы это сделать.