Трудное время
Шрифт:
Я была глупой в двадцать два, но поумнела. И я, наверное, установила рекорд по одиночеству в двадцать семь, но лучше быть незамужней, чем ходить с синяками. Больше никогда.
Романтический идеализм? Нет, незачем беспокоиться. Мертв и похоронен. Но профессиональный...
Был август, а я выпустилась в мае. Уже прошло пять недель, как я начала работать, и я все еще хотела сделать жизнь людей, с которыми я сталкивалась в связи со своей работой библиотекаря, лучше. Моя работа в Даррене, Мичиган — там, где я и жила — воплощение постиндустриального упадка, он не мог сравниться с тем городом, в котором я выросла,
Я проделывала очень большое расстояние как библиотекарь, путешествуя в соседние города, которые не процветали. Требовалось, сделать очень много изменений.
По понедельникам я была в самой библиотеке. По вторникам и средам я ездила в «Ларкхейвен», психиатрическую больницу университетского городка, которая находилась в пятнадцати милях за пределами города, запрятанная ото всех в красивом лесу — желанная перемена обстановки от забитых зданий Даррена и заброшеных заводов. По вторникам я бывала в детских палатах, читая самым младшим и проводя подготовительные тесты со старшими. По средам я работала полдня, утро я проводила с пожилыми людьми в палатах для слабоумных или больных Альцгеймером. Я приносила книги, читала, писала письма или печатала э-мейлы для людей с ограниченными возможностями. На прошлой неделе я помогла одному пожилому мужчине написать письмо своей возлюбленной, энергичной рыжеволосой девятнадцатилетней девушке, как он мне рассказал. Он собирался на ней жениться после того, как выйдет из этого Богом забытого корейского трудового лагеря.
Его седовласая жена сидела напротив нас, сложа руки, она улыбалась, а по ее щекам катились слезы. Я задавалась вопросом, плакала ли она из-за потери этой ушедшей романтики... или из-за того, что она не была рыжей и ничего не знала про увлечение ее мужа.
Четверги я проводила с моей коллегой Карен, которая была за рулем передвижной библиотеки. Мать одиночка с двумя подростками, она была своенравна и немногословна, но несмотря на ее яркий цветной верх, который доминировал в ее гардеробе, она меня смешила.
Мне очень нравились четверги — день в дороге, много перерывов на кофе. Это напоминало мне о былых летних днях, проведенных с отцом. Он работал патрульным, а я была папиной дочкой, и он иногда разрешал мне ездить с ним на охоту, как он это называл. Иногда он давал мне подержать радар-детектор. Когда мне было одиннадцать, двенадцать, тринадцать, я видела, как полицейские пили много кофе. Также я видела, как многих людей арестовывали. Чувствовала, как они били по панели за моим сидением. Я была в ужасе, но и в тоже время, это все было захватывающе, как будто я находилась в аквариуме с акулами.
Хотя в исправительном учреждении Казинс не будет пуленепробиваемой перегородки, разделяющей меня от преступников. Стол, может быть. Но даже и он не поможет, если мне придется сидеть рядом с ними, чтобы показать, как заполнить онлайн заявки или, как пользоваться текстовым редактором, или цифровым карточным каталогом. Ничего между мной и ними, только охранник неподалеку. Благодаря ему, они то ко мне не притронутся, но как быть с их взглядами, перешептываниями?
Я вздрогнула, гадая, какая идиотка
Игра с огнем, думала я. Наслаждайтесь вашими ожогами третей степени, потому что плохие парни быстро на это ведутся.
Чтобы подчеркнуть предупреждение, я пошевелила челюстью, пока не услышала щелчок. Раньше у меня его не было. Не до той ночи, когда я пришла домой к моему бывшему не с тем сортом рома. Я расплатилась наличными в магазине, а позже я расплатилась за свою ошибку получив пощечину — она была такой сильной, что комната побелела на полминуты, моя барабанная перепонка лопнула, и в моих ушах стоял звон, как будто после громкого выстрела.
— Я больше никогда тебя не ударю.
Сколько раз он обещал мне это, перед тем как я его бросила? Дюжину, наверное. Но тот удар по голове открыл мне глаза.
— Я больше никогда тебя не ударю.
И я подумала, конечно же, не ударишь, черт возьми. Он отключился после обычных пьяных причитаний, я взяла двадцатку у него из кошелька за ром и написала довольно лаконичноe прощание ручкой на внешней стороне руки, которой он меня ударил.
«ПОШЕЛ. ТЫ».
Ко мне вернулся слух той осенью, когда я переехала в Энн Арбор. Мне нужны были перемены. Место со снежными зимами, где мужчины разговаривали с честным, резким северным акцентом, и были неспособны обкатывать свои пустые обещания в сладком южном меде.
Я не сказала моему отцу, почему я перевелась, потому что иногда родителей нужно беречь. Я также ничего не сказала маме, ничего. Но женщины проницательны. Когда она обняла меня на прощание возле папиной машины, заполненной моими вещами, она прошептала: — Мне никогда не нравился этот мальчик. В следующий раз прислушивайся к разуму, а не к сердцу.
Я не против, лишь бы этот следующий раз еще долго не произошел.
***
Машина, на которой я переехала в Энн Арбор, была теперь моей — перегруженный многоместный легковой автомобиль. Я села за руль в семь двадцать, северное солнце лениво выглядывало из-за восточных зданий, а я сидела и считала свои вдохи, держа пакет с книгами и бумагами, которые упаковала. Сзади было больше книг, пожертвование в коллекцию тюрьмы. Карен проработала в Казинсе четыре года, «отсидела», как она любила шутить, и объяснила, что их так называемая библиотека была шкафом с книгами. Без полок, без порядка, просто горы потрепанных книг.
— Я всегда говорила себе, что найду свободное время на неделе, чтобы это исправить, — сказала мне Карен, когда мы ездили по местности на перевозной библиотеке днем раньше. — Добыть коллекцию книг, в которых пишется о том, что им нравится — триллеры и шпионские романы, военные мемуары. Запугнуть кого-то в тюрьме, чтобы дали тележку, и ходить с ней от камеры до камеры и раздавать книги. Но я также говорю себе, что сброшу тридцать фунтов, но это все напрасно.