Трудное время
Шрифт:
— Какие они? Заключенные?
Она пожала плечами.
— Это группа мужчин, которые совершили чертовски жестокие, глупые вещи. Лишенные своего достоинства, забитые в своих камерах, чтобы заражать своим гневом друг друга. И тлеть. И жалеть, что они совершили такие чертовски глупые ошибки.
— К тебе кто-нибудь приставал?
— Нет. Я толстая, потрепанная, старая брюзга. Скорее всего, я напоминаю им их матерей или какую-то
— Кто-нибудь тебя домогался? — за последнее время я начиталась очень много предостерегающих рассказов о женщинах-охранниках или о девушках заключенных, которых, с помощью лести, убеждали харизматичные преступники заняться контрабандой наркотиков, в итоге они погрязли слишком глубоко, и вскоре их семьям угрожали друзья преступников, которые были на воле. Более того, я часто засиживалась допоздна и смотрела слишком много криминальных историй, основанных на реальных событиях на Dateline.
Карен сказала, что ее не домагались. И я не была какой-то одинокой женщиной, которая использует тюремную систему по переписке, как сайт знакомств. Самый милый, порядочный и красивый мужчина, которого вы когда-либо видели, вероятно, не смог бы меня соблазнить, поэтому волноваться не стоит. Единственные отношения на данный момент были между мной и моей правой рукой, и то, мы как-то отдалились. Уже долгое время не было кого-то, о ком бы я могла фантазировать. Или же не осталось ничего, что могло бы вызвать мой интерес. Иногда я волновалась, что мой бывший настолько сильно меня ударил, что повредил часть мозга, которая отвечает за желание.
Нет, подумала я, из-за него ты потеряла доверие ко всему.
Когда-нибудь, я хотела бы завести семью, поэтому я знала, что мне нужно исправить то, что мой бывший сломал во мне, но пока я могу с этим повременить. Сегодня, как никогда, я была почти благодарна за то, какой недоверчивой я стала.
Перед тем, как завести машину, я взяла телефон и набрала маме.
— Привет, мам, это Энни.
— Привет, детка! — Ее родной голос согрел мое сердце. Как же мне хотелось, оказаться сейчас в моем родном доме, на нашей старой качели возле крыльца. — Сегодня тот самый день?
— Да. Моя первая смена начинается в девять.
— Сколько длится рабочий день?
— Полный рабочий день, заканчиваю в пять. И час на обед.
Она глубоко вздохнула, и я сделала то же самое.
— У тебя все получится, детка. Просто делай то, что говорят охранники, и не позволяй тому, что тебе будут говорить заключенные, расстроить тебя.
— Сказать легче, чем сделать.
— Ты можешь это сделать. Ты сильнее, чем думаешь.
— Я в этом не уверена.
— Ну, а я уверена, — сказала она, и я услышала звон ложки в чашке. Я почти могла чувствовать запах ее чая. — И если ты словишь себя на мысли, что ты не готова
— Хорошо. Спасибо, мам. Я дам тебе знать, как будут обстоять дела.
— Хорошо. И удачи, детка. Я очень тебя люблю.
— Я тоже тебя люблю. И папу. Поговорим сегодня.
— Пока-пока.
Я выключила телефон. Вставила ключи в зажигание, вывела мой старый эскорт на дорогу и направилась на главную трассу.
Поездка заняла около тридцати минут. Мой желудок сжимался сильнее с каждым километром. К тому времени, как я доехала до ворот Казинса — у меня началась изжога.
Я остановилась перед железным ограждением возле будки охраны.
— По делам? — спросил он.
Я показала пропуск, который мне прислали по почте. Анна Гудхауз, вспомогательный персонал. — Я с публичной библиотеки Даррена.
— Проезжайте, — сказал он, открывая ворота. — Стоянка для сотрудников отмечена. Так же, как и вход для персонала.
— Спасибо.
Я нашла место и собрала вещи. Я была напряжена из-за страха перед неизвестностью и страха опоздать, — мне говорили приехать пораньше, потому что ориентировка и «протокол безопасности» займут около часа.
Внутри меня встретила невысокая полная женщина-офицер.
— Добро пожаловать в Казинс, — сказала Шонда после того, как представилась, ее голос звучал как у матери, чьи дети испытывают ее терпение — у нее была аура усталости и раздражения, которое не было направлено ни на кого конкретного. На ней была плотная униформа цвета хаки, волосы туго собраны в пучок.
— Я все тебе здесь покажу, но сначала я должна тебя обыскать.
— Конечно. — Я переключилась на спокойный, послушный тон — голос звучал почти бодро, как будто она мне предложила чашку чая, а не обыскать меня.
Шонда завела меня в соседнюю комнату, которая была покрыта плиткой, и на двери было написано «Приемная». Там не было дверей, только маленькая перегородка напротив входа, как в уборной аэропорта. Внутри стоял металлический стол, пара шкафчиков и две камеры безопасности.
— Я прошу тебя дать мне свою сумку и туфли, очистить карманы, а потом раздеться. Пожалуйста.
Черт. Я передала ей свою сумку, ключи и телефон, сняла туфли и отдала их тоже. Я разделась и стояла неловко у стены, пока она тщательно проверяла мою сумку. Потом она начала проверять мою одежду, внимательно рассматривая и, проверяя каждый шов.
— Я знаю, что это вторжение в личное пространство, — сказала она небрежно, — но так должно быть, если мы собираемся пустить тебя вовнутрь ко всем.
— Конечно. — Я не против. Не дай Бог, чтоб какая-то вещь на мне стала предметом преступления отчаянного человека.
— Наклонись и покашляй, пожалуйста.
Я все сделала, мое лицо покраснело. Карен меня предупреждала на счет этого, но бояться этого и пережить это, были совсем разные вещи. Я задавалась вопросом, как часто это нужно было делать заключенным. Ежедневно? Каждый раз, когда они покидали двор или комнату для посещений? Разве это можно было назвать жизнью?