Труба Иерихона

Никитин Юрий Александрович

Глушенко поднял глаза, недоумевающие, хоть и пелена ярости заслоняет взор, а Мороз сказал быстро:

– Следы указывают, что отступили вон туда!

Километрах в десяти виднелись дома. Аул по горским понятиям велик, в горах охотой прокормиться трудно, здесь селиться стараются друг от друга подальше.

– Бери всех, – велел Шмелевич. – Со мной останется только команда вертолета.

Мороз козырнул, а Шмелевич принялся высвобождать из разбитого бронетранспортера трупы. Вертолет по сигналу снизился, сделал круг и опустился неподалеку.

Один из пулеметчиков выпрыгнул, взялся помогать грузить убитых на борт.

Когда от аула показалась большая группа, вертолет из предосторожности поднялся, облетел всех, заодно осматривая и окрестности. Мороз и пятеро его десантников конвоировали целую толпу, состоящую из одних мужчин. Шмелевич быстро пересчитал: сорок человек. Разного возраста, угрюмые, зыркающие исподлобья, они и здесь старались не терять достоинства: смотрели гордо, спины прямые, взгляды надменные.

При виде подбитого бронетранспортера все сдержанно заулыбались. У двух подростков вид был такой, что прямо сейчас поднимутся на носки и пойдут в огненной лезгинке, празднуя поражение врага. Мужчины постарше прятали довольные усмешки в усы, переглядывались, глаза довольно блестели.

Один из задержанных сказал красивым гортанным голосом:

– Ну и зачем нас сюда привели?.. Мы будем жаловаться в обэ… обээсэс… В НАТО будем жаловаться!

Второй, осанистый, в красивой высокой папахе, сказал еще громче, с возмущением:

– Как можно хватать невинных людей?.. Если ваших побили, то ищите тех, кто их побил!

Подросток сказал дерзко:

– Полазайте по нашим горам!..

Его друг, такой же красивый и с дерзкими глазами, поддержал уже со смехом:

– Да-да, полазайте!.. И соберите все улики, чтобы могли доказать, кто их замочил!..

Шмелевич, у которого дыхание из груди вырывалось сдавленное, с хрипами, а то и вовсе со свистом, трясущимися руками сунул пистолет в кобуру. Горцы надменно смотрели, как он сдернул с плеча автомат, снял с предохранителя. Остальные десантники по-прежнему молча и угрюмо держали на прицеле всю группу.

– Огонь! – скомандовал Шмелевич.

Треск автоматов смешался с испуганными криками. Передние упали сразу, но те, кто стоял за ними, попытались бежать. Пули настигали их в спины, головы. Поднялся страшный крик. Раненые кричали, подростки растеряли гордость и пробовали уползать на брюхе, прятались за трупами, кричали уже жалобно, по-детски.

Десантники, суровые и молчаливые, как киборги, шли следом. Черные дула автоматов расцветали огнем, откуда со страшной скоростью вылетали свинцовые осы. Кое-кто на ходу выдергивал сдвоенный рожок и быстро вставлял другим концом. Сапоги ступали по лужам крови, что быстро впитывалась в сухую землю.

Потом лишь Глушенко ходил среди убитых, пинал, изредка слышался одиночный выстрел. Иногда после выстрела тело дергалось, Глушенко что-то бурчал, переступал, глаза придирчиво шарили по сторонам.

Десантники заканчивали собирать в бронетранспортере

остатки документов, жетоны. Шмелевич бродил вокруг места схватки, круги все расширялись, всматривался под ноги.

Вернулся он последним, десантники уже ждали в точке сбора. С почерневшим лицом, Шмелевич тяжело дышал, пальцы то и дело дергались к рукояти пистолета.

Высоко в небе то приближался, то отдалялся шум вертолета. Боевая машина барражировала над группкой людей, готовая прикрыть огнем двух крупнокалиберных пулеметов. Видны были фигурки в проемах на месте дверей, что прикипели к длинным стволам.

Шмелевич указал в сторону аула, сделал знак, что вся группа погрузится на борт там. Вертолет качнулся, пошел боком, затем выровнялся и начал удаляться в сторону аула.

Глушенко спросил настороженно:

– Что случилось, майор?

– Ты сколько привел? – спросил Шмелевич.

– Сорок…

– А надо еще десятерых, – отрубил Шмелевич. Посмотрел в непонимающее лицо старого друга, с которым прошел еще кампанию в Афгане от начала и до конца, бросил зло: – Когда вы ушли, мы здесь обнаружили еще одного… Похоже, к нему привязали толовую шашку. Парень потерял голову, бросился убегать… Ну, гады позабавились, дали отбежать, потом рванули… Только номерной знак остался да остатки мяса на ошметках сапог.

Не прибегая к уловкам, скорым шагом, кое-где переходя на бег, они направились к селу. С вертолета передавали, что в селе спокойно, пока никто ни о чем не подозревает. Хоть село и небольшое, сказал командир вертолета, но убили мужчин незаметно. Зато детворы много, ими все кишит… Подрастают новые бойцы!

Глушенко зло ругался на бегу, выкрикнул:

– Будь моя воля…

– Ишь чего восхотел, – огрызнулся Мороз, он был известен среди десантников тем, что имел два высших образования, от службы не косил, а сам напросился в ВДВ. – Не дал бог свинье рога… А то б всех перебодала!

– Сам ты… – сказал Глушенко и выматерился. – Они ж плодятся, как крысы!.. Жлобится наш майор, сентиментальничает!.. Я бы по сорок за каждого нашего убитого. А то бы и всех, кого встречу, в распыл!

Продвигались привычными тройками. Слева от Шмелевича Мороз на бегу ухитрился передернуть плечами, словно не вспотел от бега, а напротив, озяб:

– Черт, а я еще как-то хотел поучаствовать в совместных с НАТО операциях… Мне бы там поучаствовали!

– Чего? – не понял Глушенко. – А что, ты рожей не вышел?

– Не принято там, – пояснил Мороз. – Ну, расстреливать…

– Что не принято? – удивился Глушенко. – Кем?.. Империей? А с каких пор она стала у нас командовать?..

– Ну… это ж принято…

Они оглянулись на Шмелевича. Майор шел сосредоточенный, взведенный, как курок перед выстрелом.

Поймав на себе вопрошающие взгляды, отмахнулся:

– Плюнь. И сейчас, и вообще. Делай так, как правильно, а не так, «как принято». Хрен знает, кем принято и для чего принято! Если враг не сдается – его уничтожают.