Тропами карибу
Шрифт:
– У нее это так здорово получается, – констатировал Крис.
В вопросах жизни и смерти, как, например, при встрече с лосем, волки всецело полагались на себя. Лишь в одном случае наши умственные способности казались им достаточны, чтобы стоило просить нас о помощи. Они столкнулись с затруднением, которого на первый взгляд для волков просто не должно существовать. Оно заключалось в следующем.
Однажды на прогулке Леди подбежала к Крису с крайне расстроенным, взволнованным видом и заскулила ему прямо в лицо. Крис догадался: она потеряла Курка. Он дунул в свисток, и Курок явился.
Затем появилась Леди и тоже заскулила. На этот раз Крис сообразил и указал рукой на болото.
– Курок побежал туда, – живо сказал он.
Леди посмотрела на его руку, посмотрела на болото и побежала в указанном направлении.
– Она прекрасно поняла меня, – гордо сказал Крис.
А однажды волки потеряли нас. Мы расчищали на озере посадочную дорожку для Энди. Им стало скучно, и они убежали от нас в горы. Когда мы собрались домой, Крис дунул в свисток. Волки, как положено, пустились по склону вниз, но наткнулись на свой собственный след и побежали по нему обратно.
У меня захолонуло на сердце. Что с ними сталось? Неужели они хотят убежать от нас? Волки уже забрались так высоко, что видна была одна только Леди; серебристый мех Курка сливался с белизной снега, и он совсем терялся на его фоне.
– Быть может, они не видят нас? – сказал Крис.
Он вышел из ивняка на белоснежное озеро и снова свистнул. Волки, как и в предыдущий раз, пустились под гору, но теперь уже мчались прямо к нам, вырастая в размерах, свесив языки, прижав уши к голове, вне себя от восторга, что наконец – то обнаружили нас.
Однажды я дня два не ходила на прогулки, и надо было видеть, как обрадовалась Леди, когда я опять начала выходить! Она вновь и вновь с сияющими глазами прибегала ко мне и по спирали летела на снег в полном волчьем приветствии, пока ее не отвлекли другие, более серьезные вещи – зайцы, полевки, суслики, куропатки, песцы.
– Как хороша была сегодня Леди! – сказал Крис – Все время припадает перед тобой на лапы, уши назад, глаза сверкают. Она так обрадовалась, что ты пошла на прогулку.
А однажды она приветствовала меня с таким радушием, что воспоминание об этом и посейчас согревает мое сердце. Я вышла на прогулку с запозданием, Крис и волки уже успели подняться в гору. Волки замерли, увидев меня, и вот я подала им наш «знак отличия» – присела и выбросила в сторону руку.
Прижав уши к затылку, Леди понеслась во весь опор под гору, перемахнула через ивняк и, взметнув облако снежной пыли, упала у моих ног в полном волчьем приветствии. Курок как обычно следовал за нею.
Не разделить с волком его радость просто невозможно. А волк, по-видимому, способен делить с вами ваши горести! Как-то раз, оставшись дома печь хлеб, я раньше обычного услыхала у подножья Столовой горы свисток, означавший: «Волки дома, запри их в загон», и выбежала наружу.
Крис шел медленно, и не кружной тропой, а прямо вверх по склону горы.
Он упал, подумала я.
Курок следовал за ним. Леди, уже наверху,
Наш расчет снимать оленей на Киллике не оправдался. Теперь в этом почти не приходилось сомневаться. Крис, как всегда, был весел, но без огонька.
Однажды ночью потеплело. Утром мы проснулись и увидели чистые, незаиндевевшие окна, а в них – белые горы и голубое небо. Крис встал и принялся разводить огонь.
– Там, внизу, на каменистой отмели… – тихо начал он небрежным, пренебрежительным тоном.
«Куропатки», – чуть не вырвалось у меня, но я вовремя сдержалась.
– …стадо оленей, – спокойно докончил он.
Он спокойно оделся и, не став дожидаться завтрака, ушел, взвалив на плечо треногу. Я оделась и вышла наружу. Его уже не было видно. На болоте под Столовой горой кормились шестьдесят оленей.
Один из них, большой самец, лежал головой к солнцу. Его рога были самого неестественного, «выдуманного» цвета, какой только можно себе представить, – розовато – оранжево – красные от запекшейся крови в тех местах, где сошел бархат.
Олени двинулись к реке, перешли ее вброд. Удастся ли Крису снять их?
Вот где фотогеничность так фотогеничность! В моем мозгу бились две мысли: только чудом Крис успеет подойти к оленям достаточно близко, чтобы снимать, но иногда он способен творить чудеса.
Немного погодя Крис вернулся. Он таки заснял их!
– Я даже заснял, как они отряхиваются на том берегу, рассказывал он. – Брызги так и летели, их подсвечивало сза ди. А самки, войдя в воду, при каждом шаге долго нашари вали ногами дно. Длинные, стройные ноги. Двигают ими лишь после того, как ощупают все дно вокруг и поставят твердо переднюю ногу. Еще минута – и я не успел бы установиться.
Бежал как курицын сын, когда увидел, что они хотят переходить реку.
Мы никогда не говорили: «установить кинокамеру». «Установиться» на неровном склоне холма значило расслабить на треноге три зажима, чтобы поставить ее ровно, отпустить на камере винты горизонтальной и вертикальной наводки, развернуть камеру, найти и поймать в кадр животных, затянуть все зажимы и винты, сфокусировать изображение и определить выдержку.
Я удивилась и обрадовалась его успеху, но Крис не долго задержался на нем. У него было и еще кое-что.
Я заснял одного старого самца так близко, что он за полнил собой весь кадр. Извел на него почти двести футов пленки. У него были красные розетки, совсем как у елочного оленя, разрисованного каким-нибудь художником-фантазером. Бархат весь излохматился и свисал лохматками.
Не лохматками, а лохмотками.
Ну да, лохматками. Когда он быстро поворачивал го лову, лохматки тряслись, как серьги.
Какая небрежность! Какое радостное удивление! Я сидела на ящике с тарелкой на коленях. Крис ел оладьи на постели. Улыбнувшись, я подняла на него глаза. Какое-то мгновенье он весь так и лучился радостью, не пытаясь ее скрыть. Его голубые глаза смотрели на меня мальчишески светлым взглядом.