Тропами ада
Шрифт:
– Она не простит этого ни мне, ни тебе.
– Кто? – несколько опешил я от неясности сказанного.
– Ты сам знаешь – кто. Твоя ночная подруга. Теперь нам придется увидеть ее оскал, и, можешь мне верить – он будет ужасен. Она никогда никому не прощает, – Грета говорила абсолютно серьезно и даже несколько отрешенно, словно смирившись с неизбежностью заслуженной кары.
Я был ошарашен. Значит, полагая, что мои переживания, связанные с домом, остаются лишь моими, я ошибался? И тайна Дамы в сером – не тайна вовсе? И что скрывается за этими непонятными словами Греты?
– Что ты имеешь в виду?, – неловко попробовал я скрыть свое замешательство – впрочем, безуспешно.
Грета лишь махнула рукой в ответ на мою неудавшуюся детскую хитрость:
– Ты был, пожалуй, прав, отказавшись говорить с моей бабкой
– По-моему, ты бредишь, Грета. Даже если мне и показалось, что я что-то видел, то это были, вне всякого сомнения, лишь сновидения, навеянные непривычной для меня обстановкой, и ничего больше. Игра света и тени в парке может порой создавать иллюзии, а шум ветра да журчание реки казаться чьим-то голосом, но это не значит, что нужно придавать якобы увиденному и услышанному такое большое значение, – я откровенно и бесстыдно врал, не собираясь вдаваться в подробности развития моего "романа" с призраком, тем более в разговоре с Гретой, к которой я странным образом был также неравнодушен. Не скажу, что ее слова меня не обеспокоили – это было бы очередной ложью – но ее пальцы, впившиеся в мою ладонь в ожидании разрушительных известий и нотки отчаяния, прозвучавшие в ее голосе, когда она задавала свой вопрос, просто не позволяли мне пуститься в детальное обсуждение ситуации, щадя чувства и, прежде всего, разум моей вновь обретенной пассии.
– Но откуда ты взяла все это? И почему я должен, собственно, с ней спать, кто бы она ни была, человек или дух?
– Потому что она так хочет. Мне, по воле судьбы, известно о ее планах. В деревне ходят лишь мутные слухи, с каждым годом и в самом деле все больше похожие на легенду, и я не удивлюсь, если скоро ей начнут приписывать наличие кожистых крыльев и вампиризм, но в нашей семье всегда знали правду и были готовы к последствиям этого. Так вышло, что мы несем особую ответственность за происходящее и конец той истории еще не положен, хотя и уже очень близок, в чем я теперь не сомневаюсь. Ты ведь тоже оказался втянутым в нее не случайно – насколько я знаю, эта бестия ВСЕГДА была поразительно умна и рассчетлива. Боюсь, надежды на иной исход совсем мало. Да и что можем мы, с нашими чисто человеческими слабостями и живой душой против той, кем ты так очарован..? – этим явно риторическим вопросом Грета завершила свою тираду, и снова повисло тяжелое молчание.
Я не нарушал его – мне нечем было крыть. Продолжать нести нелепицу и пытаться завуалировать очевидное было глупо, особенно после того, как я убедился, что попутчица моя знает не только не меньше, а, скорее всего, много больше, чем я, обо всем происходящем и, главное, происходившем в сером доме у реки. Да и что знаю я? Не больше, чем знает простой юзер об электронном устройстве процессора – вся подноготная, подоплека событий была от меня скрыта, я видел лишь то, что лежало на поверхности и, более того, сам по приведенным выше причинам не стремился к полноте информации. Между тем, истина в словах Греты не подлежала сомнению: я действительно чувствовал, что из капкана, установленного на меня, как на волка, Дамой в сером, мне не вырваться – слишком крепким был захват его стальных зубьев. Но самое, по видимому, страшное заключалось в том, что я НЕ ХОТЕЛ бежать из этого плена, отдавшись на милость судьбы и не собираясь пытаться изменить что-то в ее сценарии.
Я не стал более перечить Грете, но молча обнял ее за плечи и повлек дальше по дороге, время от времени касаясь губами ее виска и думая о том, что, возможно, именно с ней мог бы найти пресловутое счастье, не скалься и не гримасничай надо мною роковая связь с режиссером моего нынешнего бытия, непобедимой Дамой в сером.
В тот вечер я опять напился. Из головы у меня не выходил разговор с Гретой, и я снова и снова перебирал в памяти все его детали. Особенно меня волновали ее слова о том, что Дама в сером (к сожалению, ее настоящее имя мне было неизвестно, хотя смутные догадки и начинали уже появляться) не простит нам содеянного.
Вернувшись домой, я сразу же отправился в постель и, изможденный опьянением, тут же провалился в бессознательное состояние и посему не слышал, как засов с тихим скрипом выполз из паза и дверь в мою комнату приоткрылась.
Какофония ужаса ворвалась в мой сон. То был иссушающий душу вихрь, принесший с собой отвратительный запах смрада и гниения, то были видения полуразложившихся образов неясных тварей, норовящих высосать сердце и тупая невыносимая боль, мертвым грузом давящая на грудную клетку и растирающая кости в порошок. Все прежние ночные кошмары в моей жизни показались бы развлекательными шоу или доброй волшебной сказкой по сравнению с тем, что я испытал в ту ночь: это были не просто видения – они словно вырастали из меня, раздирая самую мою сущность и нещадно уничтожая то, что, собственно, и было мною. Истинное сумасшествие буквально выгрызло мой мозг из черепной коробки и заполнило мою душу зловонной слизью. Несколько раз мне казалось, что я на грани гибели, и я был несказанно рад этому, ибо смерть казалась мне теплым убежищем, наполненным сладостями и поцелуями, в сравнении с тем, что я чувствовал. Быть может, это была краткая экскурсия в ад, проведенная весьма опытным гидом и, если это так, то индульгенции, продаваемые церковью во времена святой инквизиции, действительно стоили своих денег.
Наконец все закончилось – вихрь стих, состав воздуха нормализовался, и остался лишь холод да журчание бегущей воды невдалеке. От этого холода я и проснулся.
Открыв глаза, я пораженно осмотрелся: не было ни комнаты, ни привычной обстановки, ни кровати – я лежал на плоском черно-сером камне на берегу реки – абсолютно голый на остывшей за ночь твердой поверхности, с болью во всем теле и остатками не совсем еще покинувшего меня кошмара в разрозненных клочьях покалеченной души. Рядом, как всегда, негромко шумела река, и солнце только-только послало на разведку первые свои лучи, тысячами капель заблестевшие в покрытой утренней росой траве.
Насилу сойдя с камня, я в полнейшей прострации, не чувствуя колючек и острых сучков под ногами, направился к дому, ничего не понимая и не желая понимать, зная только, что изменения, произошедшие в моей жизни за последние недели, необратимы.
Я был босяком, но в пыли прихожей и на лестнице обнаружил лишь следы, оставленные мною будучи в обуви, выбросить которую на берегу я также не мог, ибо все три пары моих туфель стояли в шкафу нетронутыми. Я обессиленно опустился на кровать. Интересно, где сегодня проснулась Грета? В том, что пережитое этой ночью и было предсказанной ею местью нашей тайной "подруги", а, точнее, первое предупреждение последней, я не сомневался.
Дневник Патриции Рауфф
11 февраля 1825 года
С самого утра дождь. Снега в этом году так и не дождемся, похоже. Ну, это только для Ангелики проблема: тоже мне – лыжница! Как будто других забот у человека нет, как по лесу на лыжах рыскать. Занималась бы лучше мужем да хозяйством, а то совсем распустилась! Роберт уж сто раз пожалел, что вообще на ней женился, он сам мне как-то сказал, когда немного выпил. Так оно и понятно: ни в люди с ней выйти, ни дома развлечение какое устроить – сплошное нытье да жалобы. Хоть бы еще детей нарожала, но и того не может – после того как еще в двадцать втором мертвого родила, не выходит у них ничего. Вот и ходит по дому, как привидение, народ пугая. Даже папа ее избегает теперь, чтобы настроение себе не портить.