Тропа Исполинов
Шрифт:
– Тебе известно, что на третьем этаже есть гимнастический зал? А может быть, ты решил всю жизнь оставаться хромым?
Тинч не знал, что ответить, а наверное - и как благодарить. Вскоре он, помимо учёбы и работы, под учительством самого Хэбруда, вовсю бегал, занимался приседаниями и прыжками, даже похаживал "гусиным шажком", преодолевая боли в ногах, спине, во всем теле. Лазать по канату Хэбруд заставлял его обязательно с использованием ног - приглядевшись, на что способны крепкие руки молодого Даурадеса.
– Ты не хитри, не хитри! Знаю, твоими ручонками можно
– Хорошо! А теперь - на перекладину...
Меж щиколоток Тинча, в то время, как он болтался на турнике, вставляли листок бумаги, который надлежало не только не выронить, но главное - не помять.
Однажды Хэбруд, заметив, что начинающий подавать надежды ученик ведет себя как-то скованно, подозвал его к себе:
– Что с тобой сегодня?
Тогда Тинч рассказал ему...
Очень реально, как наяву, он видел туманную горную тропу - хотя сам в настоящих горах не бывал никогда. Тем не менее, он понял, что это именно она, почти заросшая колючим кустарником, узкая, с выпирающими тупыми камнями. По тропе гуськом пробирались нагруженные вещами люди, и среди них была Айхо. Она шла последней и очень боялась - в двух шагах, под обрывом не было ничего, кроме пустоты, в которой клубился туман и глуховато шумела, где-то в самой глубине, невидимая в облаках водной пыли река... И тут внезапно кто-то, шедший впереди, неловко отпустил ветку. Гибкая колючая плеть ударила Олеону по глазам. Тинч с ужасом увидел, что теперь у нее нет глаз... Он видел, как она, стискивая зубы, чтобы не закричать, закрыв лицо ладонями, пытается нащупать дорогу и всё ближе, шаг за шагом, подходит к краю пропасти...
Он проснулся. И весь день прошёл как бы в том самом тумане. Он почему-то знал, что всё оно так и будет.
Некрасивое, в оспинах, сочувственное лицо Хэбруда предстало перед ним.
– А знаешь, Тинч, ведь это может быть вещий сон...
Мог бы не объяснять.
– И что теперь делать?
– хмуро спросил он.
– Попробуй... Погоди. Давай-ка, присядь.
Холодные как лёд пальцы касаются его висков.
– Чувствуешь?
Тинч не понял, что именно надо чувствовать, но послушно кивнул головой.
– Хорошо, - продолжает Хэбруд, отнимая руки.
– А теперь попробуй восстановить сон с самого начала. Что ты видишь?
– Людей. Их много, нет - их несколько. Несут какие-то вещи... узлы... от кого-то спасаются. С ними... дети.
– Ты видишь Айхо?
– Она идет последней. В лицо ей...
– Стоп! Ты видишь: ветка остановилась, и ты видишь ее как бы висящей в воздухе. Так или нет?
– Так. Вижу... листья - они какие-то странные, круглые, длинные толстые шипы, они пучками по стеблю. Они кожистые и не опадают на зиму... Хэбруд, она начинает двигаться!
– Ладонь, Тинчи! Подставь ладонь!
– Подставил... Ааа!
– Схватил?
– Да-а...
– Держи и не отпускай, пусть даже будет больно! Как там Айхо?
– Она... она успела пригнуться. Ветка прошла... над её головой. Нет, слегка задела... скользнула по лбу... Ей больно!
– Теперь всё в порядке, Тинч? Тинчи! Возвращайся!
И Тинч видит вновь гимнастический зал и учителя, бледного, пристально глядящего ему в глаза.
– Приходи в себя, приходи в себя, - повторяет Хэбруд.
Боль в ладони не проходит...
– Хэбруд!
– Слушаю тебя, мой мальчик.
– Это уже было? Это происходит сейчас? Это...
– Это ещё только будет, Тинчес.
Поверх шрама, который Тинч получил в урсском порту, появилось с десяток странных кровоточащих точек.
Они исчезли через пару дней, однако память о боли от сразу десятка вонзившихся в ладонь колючек преследовала Тинча ещё долго. Хотя... он почему-то верил, что с Олеоной теперь ничего страшного не случится. Что в сравнении с этим могли быть какие-то пустяковые царапины!
– Знаешь, давным-давно, когда мне было столько лет, сколько тебе, со мной произошёл любопытный случай. Я рос в небольшом селении, недалеко от Бодариска. Был мальчиком болезненным. Все говорили: не выживет. И я бы действительно не выжил. Однажды крепко простудился после купания в реке. И вот лежу я на бостати, солнышко светит, небо синее, легкий ветерок... Только что мне до этого, если меня не будет. Боялся смерти, конечно, но и жить, задыхаясь от комьев в горле - тоже не лучшая доля. И вот, как будто задремал я, и вижу: склонилась надо мной прекрасная дева. И ласково вопрошает: "что с тобою, мальчик?" "Как что, - отвечаю.
– Умираю я". А её лицо... Никогда не видел ни до, ни после такого лица. "Если ты настоящий мужчина, - говорит она, - ты найдешь в себе силы подняться и пройти на кухню. Твоя мать готовит лепёшки и на печи стоит горшок с кипящим маслом. Ты должен выпить из него - столько, сколько сумеешь..."
Потом я проснулся. Что-то помогло мне подняться... Только прошёл я на кухню, гляжу - а там и действительно мама печёт лепешки. Схватил я с печи горшок, отхлебнул кипящего масла... Конечно, сразу же обжёг страшно горло, закашлялся, выронил горшок, ко мне подбежали, закричали все...
Зато, Тинчи, вся та гадость, вся та дрянь, что сидела в моем горле, оказалась выжженой начисто! С того дня я пошёл на поправку и, как видишь, сейчас стою перед тобой.
Что это было? Скажешь, наваждение, сон, пустая иллюзия? Едва ли...
– Запомни, Тинчи, заповедь первую. В мире нет ничего, что было бы несуществующим, иллюзорным, плодом нашей фантазии или пустой выдумкой. Всё, на самом деле - реально, глубоко реально.
– И ещё - вот тебе заповедь вторая.
Ты не имеешь перед собой препятствий, которые могли бы быть названы непреодолимыми. Нет столь высоких вершин или столь глубоких глубин, которые ты не сумел бы в конце концов преодолеть. С этим чувством мы приходим в этот мир, хотя очень немногие следуют этому до конца.