Тропа Исполинов
Шрифт:
– Ты уходишь, папа уезжает...
– сказала Айхо.
– О чём это вы с ним поспорили?
– Так...
Ему так хотелось рассказать о тысяче вещей: и о том, что деньги, на которые ему бы жить да жить в эти пять дней, пришлось потратить на аренду лодки, но он ни капельки об этом не жалеет, и о том, что он, сын Маркона Даурадеса, никогда не сидел на лошади, и тому была причина - мечта стать настоящим моряком, а ведь ни один уважающий себя моряк не станет и пробовать садиться в седло...
Мощный
– Айхо...
– начал он и остановился, сам не веря тому, что так просто и спокойно обращается к этой величавой красавице, и что он запросто может подсесть к ней рядом, и даже попробовать обнять её, и даже... Впрочем, о том, что именно он может попробовать "даже", Тинч старался не думать...
– Айхо, ты знаешь... Нам, морякам, не подобает, но я бы очень хотел как-нибудь прокатиться на лошади.
– У нас в Чат-Таре все умеют ездить верхом. Меня даже папина Варрачуке слушается. Папа говорит: я на ней как дикая кошка. Правда, смешно: кошка с крыльями?.. А что?
– Приду весной - научишь?
– Тебя? Сына самого Даурадеса?
– Меня. Ну, так получилось. Тебе какие больше нравятся, вороные? Знаешь, про них песня есть:
– Эх, три воронёнка,
Три чёрных жеребёнка,
Озорных, лихих как ветер
Вороных коня...
– Я другую песню знаю, - серьёзным голосом сказала Айхо.
– Хотя и не про коней, можно? Только я буду сидеть спиной, и ты на меня не смотри, хорошо? Слушай.
– Был штурман седой и красивый,
Его провожала жена,
Корабль его золотогривый
Шутя подхватила волна...
Шутя подхватила волна.
Корабль его золотогривый,
Что звался "Морской Лев" -
Ушёл он, ушёл с отливом
Под пенье морских дев...
Песня была известной Тинчу. Он слыхал её не раз и на чаттарском, и на тагрском, и на языке жителей Анзуресса. Но голос... И особенно припев - как удар прибойной волны:
О жизни океан!
О вы, невидимки-года!
Волнами корабль,
Мой старый корабль
Вы гоните,
Гоните
В никуда...
Звонкий, бесстрашный голос, который, то словно подхваченный ветром взмывал небесным колокольчиком, то - словно летящий в бездну, туго вибрировал внизу... Голос из тех, что заставляют оцепенело врастать в камень, всем телом почувствовать, как трепещут в резонанс невидимые струны, запрятанные где-то там, глубоко и тайно...
Боже!
Как мог он не услышать его раньше? Как он посмел не различать в её устах этой песни, от одного отчаянного взлета которой к небесам сердце готово превратиться в набатный колокол, песни, которая обладает, кажется, невиданной
Шлёт ветер недобрые вести,
Ему, как всегда, невдомек,
Что плачет усталая Бэсти,
Что вступит нужда на порог,
Что вступит и вытянет жилы,
А дети... как им объяснить?
Найдутся проклятые силы
О муже далёком - забыть...
Айхо, обронив с плеч платок, стояла на выступе скалы, далеко вперед, навстречу парящим брызгам протянув тонкие руки. И это повинуясь ей затихало и снова поднималось море, она так хотела, она - была повелительницей моря и мира.
И вся она была - высокая, сильная песня.
О, жизни океан!
О вы, невидимки-года!
Волнами корабль,
Мой старый корабль
Вы гоните,
Гоните...
В никуда...
6
Тем вечером они долго стояли у калитки. Когда совсем стемнело и на прощанье, как обычно, были протянуты руки, Тинч не отпустил руки Олеоны.
– Ты что?
– услышал он громкий шепот.
– Не надо, пусти.
– Айхо, - непослушным, хриплым голосом произнес он.
– Послушай, Айхо. Мне надо сказать... Это очень важно.
И замолчал, потупившись, подбирая и вновь теряя запропавшие слова. Она тоже молчала. Только ладонь ее испуганным зверьком напружинилась в пальцах Тинча. Мгновение за мгновеньем пролетали мимо, и мимо него, нахмурясь, глядела неприступная, непостижимая, прекрасная Айхо!
"Ты, когда девушку поцеловать захочешь, тоже будешь "можно" спрашивать?.."
Тинчу тогда неведомо было то, что стало таким ясным и простым впоследствии. В Урсе ему, как и всем парням его возраста и занятий, в путину было не до любовных приключений - лишь успевай поворачиваться. В голове смутным безумным потоком кружились обрывки историй, когда-то и где-то слышанных, о том, каким это бывает - оно...
Страшным усилием он поднял и положил на её плечо другую руку, потянулся лицом к ее лицу. Горло стянуло как петлёй, и мир, и без того неясный, окончательно потонул в приторной душной темноте... Олеона рванулась, вырвалась и тяжело дыша встала на дорожке в паре шагов от него.
– С вами, ребятами, нельзя дружить, - донеслось до Тинча.
– Каждый только и думает, что...
"Я - каждый!" - горько подумал он.
Ему вспомнился Урс. И старый бородатый Тосс, что в день расчёта, указав на него, воскликнул при всех: "вот человек, которому я за всю службу не сделал ни одного замечания!"
Спросил в сердцах:
– Так как же?
– Ты прости, - ответила она, - но у меня... у меня есть один знакомый парень. Я его очень люблю, и...
– Ладно, прощай, - сказал он грубовато.