Трон Цезаря
Шрифт:
«Как тот парень, который стоит позади римского полководца на колеснице во время триумфа, — сказал Дав, — напоминая ему, что он такой же смертный, как и любой другой человек».
Я искоса взглянул на своего зятя, который порой бывал весьма проницателен. Я покачал головой. «Твой ум слишком тонок для таких, как я, Цицерон. Какое всё это имеет значение? Насколько я понимаю, Цезарь не обратил внимания на предзнаменование. Он всё ещё носит пурпур. Он всё ещё восседает в этом золотом кресле, когда ему удобно. Он ходит по городу, куда ему вздумается, больше не беря с собой свою знаменитую группу телохранителей из Испании. Мне
Цезарь лучше Спуринны знает, кто желает ему зла и опасны ли они, и тем не менее предпочитает ходить без охраны.
«Но что, если Спуринна был вынужден заговорить, потому что знал о какой-то реальной опасности?»
Я пожал плечами. «Возможно, у тебя есть какие-то тайные сведения об угрозе Цезарю», — сказал я.
Цицерон вскочил со стула. «Вот в этом-то и проблема! Не понимаю, что происходит! Цезарь почти не разговаривает со мной. А когда и разговаривает, то ничем важным. Его друзья и союзники меня презирают. Некоторые, например, Антоний, открыто презирают. Что же касается оставшихся противников – достойных, порядочных римлян, людей чести и происхождения, храбрых юношей, – то они больше не включают меня в свои обсуждения. О, они делают вид, что уважают меня. Они называют меня консулом, в знак уважения к моим былым заслугам перед государством. Они приглашают меня на обед. Они просят меня прочитать отрывок из моего последнего трактата и смеются в нужных местах. Но я всегда первым ухожу домой с этих обедов. Хозяин прощается со мной, а остальные гости задерживаются. Я вижу, как они переглядываются, словно говоря: «Слава богу, старик наконец-то уходит!»
Теперь мы можем расслабиться и поговорить о том, что на самом деле у нас на уме».
«Конечно, нет», — сказал я. «Какому хозяину обеда захочется увидеть спину Марка Туллия Цицерона?» Я сохранял серьёзное выражение лица, но Тирон бросил на меня укоризненный взгляд. «Кто эти люди вообще?»
Цицерон прикусил нижнюю губу. «Я говорю о людях гораздо моложе меня, двадцати-тридцатилетних или едва перешагнувших сорокалетний рубеж. Они пережили гражданскую войну, сохранив хотя и не своё состояние, но и свою жизнь. Они всё ещё лелеют определённые амбиции, привитые им с детства: победить на выборах, командовать армиями по назначению Сената, возможно, даже быть избранным консулом. Неудовлетворенные амбиции…
поскольку теперь только один человек решает, кто будет командовать
Легионы или судьи. Они улыбаются и кивают диктатору. Они притворяются благодарными за крохи, которые он им даёт.
Они делают вид, что довольны, но это не так. Как им быть довольными?
«Кто эти молодые люди для тебя, Цицерон? И кто ты для них?»
Он вздохнул. «Они – выскочки нового поколения, а я – мудрый старейшина – клянусь Гераклом, как я только дорос до такого?» Он склонил голову набок, с озадаченным выражением лица, и на мгновение я увидел его таким, каким он был при нашей первой встрече – амбициозным молодым адвокатом, уверенным в себе больше, чем следовало бы, полным энтузиазма, горящим желанием заставить мир обратить на себя внимание. Но мгновение прошло, и я увидел его таким, каким он был сейчас. Искра того юношеского пламени ещё оставалась в его глазах, но её погасли горечь и сожаление.
«Гражданская война была очень тяжела для нашего поколения, Цицерон.
Нас, „мудрых старейшин“, осталось не так уж много. Нам с тобой повезло, что мы ещё живы».
«Это
«Но вы чувствуете, что за вашей спиной что-то происходит. Может быть, вы думаете, что против Цезаря готовят заговор, и чувствуете себя обделённым?» — спросил я.
«Конечно, нет!» Он заговорил слишком быстро.
«Или вы подозреваете такой заговор и хотите его остановить?»
Он начал отвечать, но спохватился и обменялся с Тироном настороженным взглядом. Он говорил медленно и осторожно. «Если бы такой заговор существовал, его можно было бы предотвратить не только ради спасения Цезаря, но и ради спасения заговорщиков от самих себя. То есть, если бы кто-то считал, что убийство Цезаря лишь откроет очередной ящик Пандоры, полный хаоса».
«И ты веришь в это, Цицерон? Что Риму лучше с живым Цезарем, чем с мёртвым?»
Он заговорил ещё осторожнее: «Цезарь был избран диктатором на всю свою жизнь…»
«Римским сенатом, состоящим из людей, избранных самим Цезарем».
Через несколько дней он встретится с Сенатом, чтобы сделать последние назначения и ратифицировать последние законопроекты, а затем присоединится к своим войскам и отправится в Парфию. Возможно, по пути он встретится с царицей Клеопатрой в Египте; Цезарю понадобится зерно Нила, чтобы прокормить свою армию. А потом… но кто знает, что случится с Цезарем в ближайшие месяцы и годы?
Красс организовал последнее вторжение римлян в Парфию. Его легионы были уничтожены, а его голова оказалась реквизитом для царя. Конечно, Цезарь в десять раз — нет, в сто раз — более военачальник, чем Красс. Никто не сомневается, что он добьётся своего с парфянами. Но, завоевав Парфию, повторив успех Александра Македонского, он, подобно Александру, может счесть необходимым остаться в этой части света, чтобы управлять ею. Цезарь может никогда больше не вернуться в Рим.
«Александр мог бы вернуться в Македонию, если бы не умер внезапно, так далеко от дома».
«Цезарь тоже когда-нибудь умрёт».
«Такой ли совет вы бы дали всем сорвиголовам, желающим видеть Цезаря мёртвым и убрать с дороги? Терпеливо ждать своей очереди, ведь каждый рано или поздно умирает? Неудивительно, что молодёжь провожает вас спать, прежде чем заняться делом!»
Это было так резко, что даже Дав нахмурился и посмотрел на меня. Если я и говорил не по делу, то лишь потому, что Цицерон задел меня за живое. Куда Цезарь, туда и Мето пойдёт. Если Цезарь не вернётся, я могу больше никогда не увидеть сына.
«Прошу прощения, Цицерон. Вы абсолютно правы, что молодое поколение сенаторов должно искать у вас проницательности и вдохновения. Вы, как минимум, человек, способный выжить».
«Цицерон — нечто гораздо большее, — сказал Тирон, встав на защиту своего бывшего учителя. — Он спас государство однажды, будучи консулом и подавив восстание Катилины. Возможно, он спасёт государство снова, если ему представится такая возможность».
Я глубоко вздохнул. Вот так вот – Цицерон думал, что он ещё может стать спасителем Римской республики. Этот жалкий, даже нерешительный старый учёный был всего лишь позой. Цицерон стремился написать новую главу римской истории и считал себя способным на это – если только другие римляне будут смотреть на него как на лидера.