Тролльхеттен

Болотников Сергей

— И вы никому не сказали, да?

Старик улыбнулся снисходительно, ответил:

— А кто мне поверит, а? Только такие, как вы.

Евлампий Хоноров повернулся к Мельникову, победно улыбаясь:

— Вот, — сказал он, — они все видят это, но никто об этом не говорит, потому что думают, что им не поверят. Эти слепцы до последнего будут закрывать глаза на творящиеся у них под носом ужасы. А потом все-таки поверят, но будет уже поздно.

— Что же делать? — спросил Василий.

— Сейчас мы попрощаемся с нашим респондентом и пойдем отсюда.

У нас есть место для встреч. Для таких, как мы, для тех, кто не хочет пускать все на самотек.

— До свидания, — попрощался старик, — будет хорошо, если вы действительно что-то с этим сделаете, а то житья от них совсем не стало. Вы слышали… говорят, это из-за них мы сидим без воды.

— Очень может быть, — сказал Хоноров и увлек Василия от подъезда, пока разговорчивый старикан не вывалил на них очередную тираду.

На улице стало темнее — очередной летний вечер на кошачьих лапах вступал в город. На востоке небо потемнело до фиолетово-синего удивительно нежного оттенка, а потом вдруг эта пастельная благость вдруг ощетинилась колючей и пронзительной звездочкой. По улице пробегали смутные тени — порождения сумрака. Редкие машины зажгли фары, и улицы наполнились вечной битвой тьмы и электрического света.

Окна домов тоже зажигались одно за другим — желтым светом электрических ламп и белым мерцающим — ламп газоразрядных. Толстые шторы закрывали эти окна от мира, и свет, проходя через них, преобразовывался в десятки разных оттенков зеленого, синего и багрово-красного. А иногда из-за них на тротуар падали сотни маленьких игривых радуг — от люстр с хрустальными лепестками. Одно из окон неритмично мерцало синеватым неопределенным цветом — там смотрели телевизор, и диалоги громко доносились через открытую форточку.

Где-то далеко разговаривали люди, спорили, кричали, может быть, все та же не рассасывающаяся очередь у колонок. Лаяли собаки, и на пределе слышимости стучали колеса пригородной электрички.

— Так куда мы теперь? — спросил Мельников, шагая вслед за Хоноровым вдоль Покаянной улицы. Дорога здесь была на редкость ухабиста и зачастую радовала водителей узкими проломами почти полуметровой глубины, которые, будучи наполняемыми водой во время дождя, умело притворялись неглубокими лужицами.

— Как я уже говорил, нас таких, повстречавших чудовищ, не один и не два. Нас много. Часть из них я в меру сил смог объединить, и мы образовали нечто вроде группы, потому что заметили, когда мы рядом, монстры на время оставляют нас в покое. Ведь много людей — это сила, Васек. И не только физического плана. — Хоноров покосился на поотставшего Василия и быстро заметил, — да не боись ты так! Мы сейчас пойдем на квартиру, где эти самые пострадавшие собираются. Никакое ходячее зеркало до тебя уже не доберется. И потом, я… — и в этот момент над головами идущих с резким щелчком включился фонарь. Помигал нежно-розовой точкой, а потом этот слабый светляк стал разгораться, крепчать, наливаться своим естественным голубоватым светом.

Фонари зажглись по всей улице — тоже разноцветные, розовые

оранжевые и синие, мигом придав обшарпанной Покаянной какой-то праздничный и веселый вид. Обшарпанные старые стены и пыльные огрызки деревьев отступили в густую тень, припрятались до поры. Это было красиво — уходящая вдаль улица расцвеченная цепочкой разгорающихся фонарей, а над ней светлое закатное небо.

Однако, на освещенном синим мерцающим светом лице Хонорова была только нервозность и озабоченность. Он вздрогнул, когда заработал фонарь, а теперь вот оглянулся назад в образовавшуюся густую тень между домами.

«А ведь он боится, — подумал вдруг Мельников, — тоже боится!»

— Говоришь, город полон чудовищ? — спросил он вслух.

— Да, — откликнулся его спутник слегка отстраненно, — Прибавим шагу. Сейчас ночь, а он очень любит темноту.

— Кто, он? — спросил Василий.

Но Хоноров только нервно качнул головой.

— Смотри на небо! — приказал он резко.

Василий поднял голову и вгляделся в закатное небо. Ничего.

— Не туда, правее, вон над крышей того дома. Ты видишь его?

Приглядевшись внимательнее к указанному строению, Мельников различил на его крыше какое-то шевеление. Он, не отрываясь, смотрел, как что-то черное ползет по крытому шифером скату, а потом вдруг соскальзывает вниз и, вместо того, чтобы упасть, распахивает широченные слабо обрисованные крылья и взмывает в небо стремительным силуэтом.

— Кто это? — спросил Мельников.

— Откуда я знаю, — пожал плечами его спутник, — чей-то страх. Чей-то вечный спутник.

Они быстрым шагом шли дальше и на перекрестке свернули с Покаянной на Ратную улицу, еще более запущенную и обшарпанную. Тут даже фонари не помогали, да и не было их почти — горел, дай бог, один из четырех.

— Они везде, их все больше и больше. Вон, смотри, кто там роется в мусорном баке? Бомж? Бродяга?

— Нет, — тихо сказал Мельников, — их больше не осталось в городе.

— А ну, пшла! — рявкнул Хоноров на смутно виднеющуюся в темноте тень.

Та проворно выскочила на свет, на миг замерла — крупная серая собака. Она смерила двоих потревоживших ее зеленоватыми удивительно дикими глазами, а потом легко заскользила прочь.

— Зверь, чудовищный зверь, принявший обличье пса! — провозгласил Хоноров и двинулся дальше. Василий последовал за ним с некоторым сомнением, ему все меньше начинала нравиться эта темная улица. Эти шевеления в густой тени зданий.

— Послушай… — сказал, было, он, но тут Хоноров остановился. Замер как изваяние. Потом обернулся к Мельникову — глаза его растерянно бегали, голова смешно наклонена.

— Ты что-нибудь слышишь?

Ваську стало смешно, смешно до истерики и колик. Этот спаситель рода человеческого стоит и прислушивается к тьме, как малый ребенок, который впервые отважился гулять во дворе до темноты. Ничего смешного в их положении, в общем-то, не было, особенно, если вспомнить Витька — потустороннего следопыта, который сейчас рыскал где-то в городе.