Троецарствие
Шрифт:
И добавил, обращаясь к военачальникам:
— В нынешнем году мне исполнилось пятьдесят четыре года, и если я приобрету Цзяннань, мне будет чему радоваться! Были мы когда-то большими друзьями с Цяо-гуном, и я знаю двух его дочерей. Какие это красавицы! Мало таких найдешь в Поднебесной. Вышли они замуж — одна за Чжоу Юя, другая — за Сунь Цэ. Но ничего! Дайте мне только захватить Цзяннань, и тогда я все равно возьму себе в жены красавиц Цяо! Я поселю их в башне Бронзового воробья, которую воздвиг на реке Чжанхэ! Будут они меня услаждать в годы моей старости. Вот тогда все желания мои исполнятся!
Цао Цао громко рассмеялся.
Танский поэт Ду Му сложил об этом стихи:
ВВдруг до слуха Цао Цао донеслось карканье ворон, летевших на юг.
— Что это вороны кричат ночью? — изумился он.
— Они видят светлую луну и думают, что уже рассвет, — ответили приближенные. — Покинули свои деревья и кричат.
Цао Цао опять рассмеялся. Он был уже совершенно пьян. Опираясь на копье, он встал на носу корабля, поднял наполненный вином кубок, низко поклонился реке, потом выпил вино и, наклонив копье, сказал военачальникам:
— Этим копьем я громил Желтых, полонил Люй Бу, уничтожил Юань Шу, покорил Юань Шао. С этим копьем я проник в северные области, дошел до самого Ляодуна и исколесил вдоль и поперек всю Поднебесную! Никто не смел противиться моей воле! И сейчас я чувствую такой подъем духа, что мне захотелось петь. Подпевайте мне!
И он запел:
За чашей вина нам хочется петь и смеяться,Не думать о том, что мало живет человек,Что, словно роса в лучах восходящего солнца,Пройдет наша жизнь, растает недолгий наш век.Веселье души в согласье живет с вдохновеньем,А с думой лихой забота живет заодно.Я средство нашел от дум и забот отрешиться:Советую всем это верное средство — вино.И черный халат, и ворот зеленый носил яВ минувшие дни, не зная ни дум, ни забот.А ныне гостей зову я игрою на лютне,Как старый олень на луг свое стало зовет.Седой, словно лунь, играю на стареньком шэне,Сзываю друзей, пою, озабоченный тем,Что время придет и пальцы застынут на струнах,Настанет тот час, когда я умолкну совсем.Забота всегда грызет изнутри человека.Кого этот червь усердьем своим не извел!Весь край исходил на юг от реки Хуанхэ я,Но только нигде я места себе не нашел.Во время бесед, во время пиров и весельяЯ помнил о том, что есть благодетель и друг.Бледнеет луна, и гаснут высокие звезды,И стаи ворон и сорок улетают на юг.Кружатся они вокруг облетевших деревьев,Но негде им сесть: ни ветки нигде, ни сучка!Гора не тоскует о том, что не видит вершины,Вода не тоскует о том, что она глубока.Один Чжоу-гун великой мечтою томим,МечтоюЦао Цао умолк, но песню тотчас же подхватили другие. Веселье текло безмятежно. Вдруг один из присутствующих произнес:
— Господин чэн-сян, разрешите вас спросить, почему вы перед самой битвой произнесли слова, которые не предвещают благополучия?
Это сказал Лю Фу, цы-ши округа Янчжоу. Он уже давно служил Цао Цао и имел немало заслуг. Во время смут он установил власть в своем округе, собрал разбежавшийся народ, создал школы, расширил поля для военных поселенцев и внес порядок в управление и просвещение.
— Что в моих словах может предвещать неблагополучие? — спросил его Цао Цао, все еще опиравшийся на копье.
— Луна бледнеет, гаснут звезды, сороки и вороны летят на юг — разве это вещает благо?
— Да как ты смеешь портить мне веселье? — загремел вдруг Цао Цао и, подняв копье, насмерть поразил Лю Фу.
Перепуганные гости онемели. Веселье больше не ладилось, и вскоре пир прекратился.
На следующий день Цао Цао отрезвился и очень раскаивался в своем поступке. Когда к нему пришел сын Лю Фу, по имени Лю Си, просить разрешения похоронить отца, Цао Цао сказал:
— Прости меня! Я сожалею, что безвинно погубил твоего батюшку. Похорони его с почестями, которые полагаются при погребении трех гунов…
Сопровождать гроб с телом погибшего был выделен отряд воинов, и Цао Цао сам ездил к месту погребения.
На другой день к Цао Цао явились Мао Цзе и Юй Цзинь с докладом, что боевые суда скованы цепью и готовы к сражению с врагом.
— Ждем только вашего распоряжения, господин чэн-сян.
Цао Цао прибыл на свой корабль, созвал туда всех военачальников и приказал им выйти в учебный поход.
И армия, и флот были разделены на пять отрядов; в каждом отряде были свои знамена, различавшиеся по цвету. На главных кораблях Мао Цзе и Юй Цзиня развевались желтые знамена; на судах Чжан Го — красные, у левого крыла Вэнь Пина — синие, у правого крыла Люй Туна — белые, и на последних судах Люй Цяня — черные.
В сухопутном войске передовые конные и пешие отряды под командованием Сюй Хуана шли под знаменами красного цвета; тыловые части Ли Дяня несли черные знамена, у левого крыла Ио Цзиня были синие, у правого крыла Сяхоу Юаня — знамена белого цвета.
Вспомогательные силы флота и сухопутных войск возглавили Сяхоу Дунь и Цао Хун. Общее наблюдение за боевыми действиями поручалось Сюй Чу и Чжан Ляо. Остальные наиболее храбрые военачальники получили под свое начало по одному отряду.
В лагере трижды ударили в барабаны, и флот в строгом порядке выступил в поход.
Дул северо-западный ветер. Суда шли на всех парусах, разрезая волны и дробя налетавшие валы. Не чувствовалось ни малейшей качки — воинам казалось, что они находятся на твердой земле. Все были охвачены невиданным воодушевлением, упражнялись на копьях и мечах. По реке туда и сюда сновали легкие суда, наблюдая за порядком.
Сам Цао Цао стоял на мостках, любуясь четким строем своих кораблей. Уж с таким-то флотом он победит!
Он приказал убирать паруса, и все суда в том же строгом порядке возвратились в лагерь. В шатре Цао Цао сказал своим советникам:
— Теперь вы убедились, что мне помогает небо? Иначе как бы я получил бесценный совет Пан Туна? На судах, скованных цепью, переправиться через реку — все равно, что пройти по суше!
— Да, конечно! Суда, скованные цепью, устойчивы — ничего не возразишь, — сказал Чэн Юй. — Но все же, мне кажется… Представьте себе, что враг предпримет огневое нападение, — как тогда увернуться?