Трое и сын
Шрифт:
И вот Солодух, Александр Евгеньевич. При мысли о нем и тревога и смущающая радость охватывают ее. При мысли о нем растерянность острее владеет ею. Когда-то Николай пришел к ней с большою нежностью. Казалось, что не будет предела этой нежности. Но наступил конец. Пришла боль, ничем невытравимая, ничем неизлечимая боль. Осталось одиночество. И неужели у нее снова хватит сил привязаться, полюбить человека? Неужели снова кто-то войдет в ее сердце, где никому, никому нет места?.. Нет, нет. Сердце ее занято. Вот сопит, надувая
И все-таки... зачем Валентина смутила, спугнула ее успокоенность? Почему теперь все мешается в ее голове? Солодух, Николай, одиночество, Вовка. Что-то должно быть по-новому, по-иному, а ее толкают на старое. Ей раскрывают прежнюю проторенную дорогу.
Мария взялась за книги. Нужно заниматься, нужно наверстывать упущенное. Мария стала читать. Но сосредоточиться она не могла. Строчки мертво мелькали пред нею, смысл прочитанного не доходил до нее. Она болезненно наморщила брови, и лицо ее стало похоже на лицо Вовки, когда он собирается заплакать.
Вовка, во сне пошевелился. Что-то обеспокоило его. Ротик его раскрылся, на лбу сбежались морщинки, щелочки глаз чуть-чуть раздвинулись. Вовка закричал. Крик его был неуемен, резок, остер. Вовке не было никакого дела до мыслей и настроений его матери. Вовка чего-то требовал и в требовании своем был жесток и настойчив.
Вовкин крик вывел Марию из ее томительной задумчивости. Она кинулась к ребенку, наклонилась к нему, стала раскутывать его. Ее лицо ожило. Губы ее потянулись к влажно пахнущему личику Вовки. В глазах вспыхнула радость.
— У-у! буян мой золотой!..
12.
Однажды, когда Мария мирно и спокойно занималась с Александром Евгеньевичем, в дверь кто-то осторожно постучался. Мария встревоженно крикнула:
— Войдите!
Вошел Николай.
У Марии задрожали руки. Она встала и растерянно взглянула на пришедшего. Николай быстро оглядел комнату, впился колючим взглядом в Солодуха и хмуро сказал:
— Здравствуй, Мария. Я думал, ты одна.
— Я не одна... Здравствуйте, — глухо ответила Мария. — Вы... зачем?
— Зачем? — усмехнулся Николай и коротко кивнул головой Солодуху. — На сына поглядеть пришел. Спит? — и он шагнул к кроватке, в которой безмятежно и сладко спал Вовка. Мария быстро проскользнула туда же и заслонила собою кроватку:
— Не ходите! Не смейте!..
— Почему? Я отец. Я хочу полюбоваться на своего сына.
— Я не хочу! Не смейте! — повторила Мария.
— Она не хочет, — вмешался Солодух. — Видите, она не хочет.
— Вы тут, товарищ, при чем? — неприязненно спросил Николай. —
— Касается, — коротко мотнул головою Александр Евгеньевич. — Касается, потому что вы поступаете неправильно и можете, кроме того, разбудить малыша... Видите, он уже беспокоится.
Вовка, действительно, зашевелился, стал крутить головкой, запищал. У Николая заалели щеки. Он жадно вытянулся и стал смотреть на ребенка.
— Здоров он? — обратился он к Марии.
Мария беспомощно оглянулась на Александра Евгеньевича и ничего не ответила. Солодух понял ее взгляд.
— Послушайте, — решительно произнес он, — вы бы ушли. Понятно вам, что ваше присутствие нежелательно? Ни к чему оно...
И снова Николай, неприязненно оглядев Александра Евгеньевича, спросил:
— Почему это вас касается? Кто вы тут? — И, взрываясь ревностью, обидой и злостью, крикнул Марии:
— Что он, твой новый муж? Да?
— Глупости вы говорите! — озлился Солодух и покраснел. — Непроходимые глупости.
Вовка раскричался. Он высвободил руки из-под одеяла и сучил сжатыми кулачками. Позабыв о Николае, о том неприятном, что происходило возле нее, Мария наклонилась над сыном, взяла его на руки, прижала к себе и стала баюкать.
— Я не говорю глупостей! — огрызнулся Николай, не сводя глаз с ребенка. — Я имею право интересоваться моим ребенком и тем, что и кто его окружает... Дай мне его взять на руки! — Неожиданно попросил он Марию. — На одну минутку!
Солодух нагнул голову и быстро отыскал свою кепку:
— Мне, пожалуй, лучше уйти.
— Нет! — волновалась Мария. — Не уходите.
— Дай мне ребенка! — повторил Николай. И почти силой взял Вовку из рук матери. Александр Евгеньевич надел кепку и шагнул к двери.
— Я потом зайду... После.
Мария не успела ответить ему, как он вышел из комнаты.
Вовка на руках Николая заплакал. Отец прижал его к себе и потерся щекой об его лобик. Мария отвернулась и, сдерживая слезы, проговорила:
— Это грубо... Я не хочу, чтобы вы приходили. Я не могу так...
— Ну, пусть грубо. Это неважно. Я деликатностей тонких не знаю, — уверенно пояснил Николай, тщетно пытаясь успокоить Вовку. — Мне удивительно твое упрямство. Ребенок, я чувствую, действительно, мой. И я, как отец...
— Он только мой! Только мой!
— Ну, ну! — рассмеялся Николай. — Моя-то доля какая-то тут тоже имеется! Чудачка! Неужели ты думаешь, что если у тебя завелся... новый друг, так мои права на ребенка сколько-нибудь от этого стали меньше! Напрасно!
— Новый друг! — вспыхнула Мария, и слезы на ее глазах сразу высохли. — У меня нет никаких друзей! Ты говоришь гадости!
— А вот этот, который от ревности убежал отсюда? Меня, Мария, не проведешь! Не маленький!
Мария быстро подошла к нему вплотную и решительно и властно взяла из его рук ребенка.