Трижды преданный
Шрифт:
Стас прошел мимо женщины, направился в кухню и вышел на балкон, подставил лицо солнцу. Тепло, хоть и конец августа, но в запахе ветра уже чувствуется близкая осень. А вот и тучи как на заказ, ползут с севера, тянутся вереницей, несут дождь и ненастье. Стас посмотрел вниз, на свою серую «ауди», верную развалюшку, латанную-перелатанную, но еще готовую послужить ему верой и правдой. Рядом стояла белая «газель» с красным крестом, водитель распахнул дверь и курил, сидя боком на сиденье и сбрасывал пепел на асфальт.
Стас вздохнул, глянул на свои ободранные руки. Это ерунда, до
Минут через двадцать в коридоре послышались голоса – один громкий, уверенный, мужской, и пожилая женщина на его фоне шелестела бледно и неуверенно. Она явно просила врача о чем-то, но тот был непреклонен:
– Не могу, – сказал он, как отрезал, – обязан по долгу службы. Вашей дочери головой думать надо прежде, чем с жизнью счеты сводить. Не могу, – с расстановкой повторил он, попытался обойти Ольгину мать вдоль стены, но женщина преградила ему дорогу. Врач переложил чемодан в другую руку, шагнул вбок, но та повторила его маневр. Впрочем, шансов против здоровенного дядьки у нее не было никаких, и она отлично это знала, но продолжала наседать на врача. И Стас понимал, в чем тут дело. Он вышел в коридор, улыбнулся, как мог, дружелюбно, и сказал:
– Можно вас на минуту?
– Я спешу, у меня вызовов много, – буркнул врач, но, подумав, шагнул навстречу Стасу, вошел в кухню и поставил чемодан на табуретку. Ольгина мать умоляюще смотрела на Стаса и даже прижала ладони к груди и вот сейчас как никогда раньше была близка к обмороку.
Я сейчас, – сказал ей Стас, закрыл дверь с толстым матовым стеклом посредине, плотно закрыл, и повернулся к врачу.
Тот смотрел недовольно и даже ногой притопывал, точно собирался бежать с места в карьер. Удерживало его одно – полицейская форма на собеседнике, оружие в кобуре на левом боку и настойчивый тон – это Стасу наконец удалось. Он вытащил из нагрудного кармана и показал врачу свое удостоверение. Тот прищурился, вытянул шею и прочел шепотом: «капитан Чирков», отодвинулся, еще раз оглядел его с ног до головы. Стас убрал документ и спросил:
– Как она?
– Нормально, угрозы для жизни нет, крови потеряла много, много, но это не критично. Голова у нее пока будет кружиться, но это пройдет. Пару дней пусть дома посидит, фрукты, орехи ест, гречку, мясо. Успокоительное, само собой. Сейчас я ей вколол, до вечера ей хватит. Потом на перевязку сходит, потом вам позвонят, возможна госпитализация в стационар…
– Не надо, – тихо сказал Стас, и врач отлично его понял. Набычился, засопел, но молчал. Оба отлично знали порядок – о неудачливых суицидниках принято сообщать в ПНД, психушку, проще говоря. Ничего страшного в этом нет – подержат недельку-другую в отделении для тихих, понаблюдают и отпустят с миром. Но в базу внесут, на учет поставят, а это клеймо на всю жизнь: и о водительских правах можно забыть, и на приличную работу вовек не возьмут.
– Не надо, – повторил Стас, – мужик, будь человеком.
– Когда у баб ПМС, они посуду бьют, а не вены режут, – заявил врач, и повторил:
– Надо сообщить… А что я, по-твоему, в журнале укажу? Палец порезала? – прошипел он, глядя Стасу в глаза.
– Придумай что-нибудь, ты же врач, тебе виднее. – Стас прикидывал, сколько у него с собой наличных. Сумма получилась смешной, ее даже неприлично предлагать этому незлому, но упертому мужику. Оставалось давить на жалость:
– Сам подумай – ты же ей всю жизнь испортишь, ей двадцать три всего. Ты прикинь, что с ней будет, когда она из этого стационара выйдет, чего она там насмотрится. Зачем ей это, сам подумай? Она же не психопатка, в самом деле, не пойдет людей резать…
– А если пойдет? – исподлобья глянул на Стаса врач, – или с крыши кинется? Что тогда?
– Не кинется, – уверенно сказал Стас, – не кинется. Я прослежу. Да будь ты человеком, ты же врач, ты людям помогать должен, ты клятву давал!
С улицы раздался длинный гудок, врач подхватил чемодан, взялся за ручку двери. Стас вытянул руку, преграждая врачу дорогу, посмотрел мужику в глаза. Тот отвернулся, потоптался на месте, коротко ругнулся и сказал:
– Ладно, капитан, договорились. Оформлю как бытовую травму, неосторожное обращение с… По дороге придумаю. Но учти, – теперь он не сводил со Стаса глаз – если еще раз, рецидив… Сразу спец бригаду вышлем, адресок я запомнил. Мне проблемы не нужны.
– Не будет проблем. – Стас открыл дверь, пропустил врача в коридор, проводил до входной двери, закрыл ее и вернулся в квартиру. В кармане зазвонил мобильник, Стас глянул на экран – звонил напарник, опер Макс Матвеев, он остался «на хозяйстве», и звонить обещал только в крайнем случае, и, похоже, этот край уже пришел или вот-вот наступит. Стас сбросил звонок и вошел в комнату Ольги.
Та лежала, уткнувшись лицом в диванные подушки, мать сидела рядом и поправляла на дочери полосатый плед. Увидела Стаса, поднялась и отошла в сторонку. Хотела что-то сказать, но вместо этого махнула рукой, и как-то очень поспешно вышла из комнаты, стукнула дверью. Стас глянул женщине вслед и сел на краешек дивана. В комнате было тихо, сумрачно и очень душно, резкий запах лекарств еще не выветрился – шторы были задернуты, а окно, судя по звукам, приоткрыто самую малость. С улицы доносились голоса, гул машин и лай, потом где-то далеко запиликала сигнализация. Ольга не шевелилась, будто спала, Стас наклонился к ней, прислушиваясь к ее дыханию и вдруг услышал:
– Зачем? Зачем ты влез? Кто тебя просил?
От шепота стало не по себе, Стас попытался обнять Ольгу, но та дернула плечом и плотнее закуталась в тонкий плед. Но перевязанные руки слушались плохо, двигались, как у марионетки, резко, будто их дергали за нитки. Стас поправил плед, Ольга почти исчезла под ним, виднелась только всклокоченная макушка и бледный, покрытый испариной лоб. То ли успокоительное так действует, то ли шок сказывается, то ли то и другое вместе взятое.
– Я люблю тебя, – сказал Стас, – ты мне нужна.