Триумф графа Соколова

Лавров Валентин Викторович

— Господа, пожалуйста, оставьте о вашем визите на память надписи.

Бунин написал несколько строк в стихах, Горький в прозе.

Альбом Алексей Максимович передал Соколову. С подковыркой произнес:

— Аполлинарий Николаевич, о вашей службе сочините, а?

Лишь на мгновение задумавшись, Соколов что-то быстро написал, передал альбом смущавшемуся в такой компании знаменитостей Мартынову.

Тот прочитал, рассмеялся.

Горький произнес:

— Над чем вы столь хорошо веселитесь, Александр Павлович? Позвольте полюбопытствовать…

И,

взяв своими длинными пальцами с желтыми плоскими ногтями альбом, сказал:

— Очень хорошо, очень! Вы позволите мне, Аполлинарий Николаевич, огласить?

Соколов согласно кивнул.

Горький поднялся и, размахивая себе в такт рукой, прочитал:

О нашей службе не расскажешь скоро.

Вся правда и начальству не дана.

А потому тащи-ка, брат Егоров,

Для длинных и приватных разговоров

Побольше и закусок, и вина.

За столом дружно рассмеялись, захлопали в ладоши, а Джунковский встал со своего места, подошел к Соколову, обнял его и, наклонившись, жарко дыхнул в ухо:

— Да, мой друг, вся правда начальству не дана! Интересно, как это ты узнал, что дом Четверикова с клеткой сгорит, а? Но к награде тебя я все равно представлю. Как и твою Веру Аркадьевну. Исправно носит нам информацию. Доставила — трудно верить! — план мобилизации германских войск! Только женщина ради любви может рисковать головой. Ради любви к тебе, граф. Так что для пользы Отечества и справедливости ради не будь суровым с ней, согрей своей лаской.

Вдруг Джунковский вытаращил глаза:

— Сплошная мистика! Легка на помине…

По залу, сияя бриллиантами и волнующей женской красотой, шла… Вера Аркадьевна. Увидав графа, она, не обращая внимания на окружающих, бросилась ему на шею:

— Наконец-то нашла тебя, милый! До утра не отпущу…

ЭПИЛОГ

Вера Аркадьевна была награждена от российской охранки большой бриллиантовой брошью работы фирмы Карла Фаберже.

Был представлен к награде и Соколов, но пока бумаги ходили на подпись, граф в начале февраля 1914 года на праздник Сретения Господня набил морду какому-то интендантскому генералу. Причина сей экзекуции была, верно, серьезная. Скандал замяли, но в награде сыщику отказали.

Впрочем, российским сыщикам к неблагодарности не привыкать — дело обычное. За усердную и отличную работу и министров взашей гоняли, что мы и сами видели. А тут какой-то сыщик — тьфу, пустяк незаметный!

Сам Соколов, впрочем, никакого ущерба от этой несправедливости не испытал. Он выступил защитником на процессе Тюкеля, и растроганные присяжные едва убийцу не освободили. За это «гуманное» решение отдали голоса пять присяжных из двенадцати. Тюкель все же поехал на каторжный остров Сахалин — на пять лет.

Мишка Маслобоев ударился в религию. Целыми днями он штудировал в камере религиозную

литературу и на суде столь горячо раскаивался в содеянном, что присяжные его освободили. Он пошел в послушники, через два года принял постриг, а в восемнадцатом году его убили пьяные матросы.

Горький сдержал слово. Свое неважное мнение о русском народе обнародовал. Поводом стал выпуск объемистого сборника к 50-летию издательской деятельности И. Д. Сытина. Воспеватель челкашей писал: «Русский человек — плохой работник. Наверное, это мое суждение обидит соотечественников, и особенно заденет тех, которые считают профессией своей восхищение русским человеком…» И так далее.

Трагичной стала судьба замечательного русского человека Федора Гарнич-Гарницкого. Затея с его кремацией не удалась. Но злодейская рука его все-таки достала. В разгаре была мировая война, шел 1916 год. Директор картографической фабрики прелестным майским днем прогуливался по Невскому проспекту. Вдруг к нему подбежала, как известили в некрологах, «группка молодежи с просьбой пожертвовать деньги якобы в фонд министерства народного просвещения. Едва Федор Федорович протянул монету, как почувствовал легкий укол в руку».

Газеты патетически писали: «Он не чувствовал, что этой рукой водила безжалостная смерть и торжествовала победа. Вечером того же дня Гарнич-Гарницкий почувствовал острую ноющую боль, температура стала быстро повышаться. Больной был отправлен в клинику Герзони. Спасти больного не удалось — заражение ядом расползлось на весь организм».

Великий князь Михаил и его супруга были в добрых отношения с покойным. Михаил 18 мая отправил вдове «Высочайшую телеграмму за № 54»:

Наталья Сергеевна и я глубоко опечалены известием о кончине Вашего мужа. Всей душой разделяем Ваше тяжелое горе.

Те, кто по службе знал историю с шантажом Гарнич-Гарницкого, поняли: злобные происки германских шпионов своего достигли. Хоть угрозы с кремацией не осуществились…

И вообще в самодержавной России больше никого не кремировали.

Все началось с победы великого Октября.

Дальновидный тов. Ленин, когда осуществил свою генеральную идею, понял: теперь на Руси будет много трупов, очень много. На всех гробов не напасешься, да и никаких кладбищ не хватит. И уже в 1918 году издал полный революционного пафоса декрет — «О разрешении кремации в советской России».

Но то ли народ был еще несознательным, то ли еще что, но досконально известно: первым сожгли некоего матроса Соловьева лишь в феврале 1927 года. (Прах матроса и по сей день хранится в колумбарии Донского кладбища в Москве.) Печи закупили по старому знакомству — в Германии.

*

Юлию Хайрулину в тот раз поймать не удалось.

Ей еще предстояло вновь встретиться с графом Соколовым при весьма пикантных обстоятельствах. Господь даст, я еще вам, любезный читатель, поведаю об этом. Как и о поучительных судьбах остальных героев.