Триумф графа Соколова
Шрифт:
Горький сердито перебил:
— Почему вы так думаете?
— Потому что в силу своих профессиональных занятий многое знаю. Например, то, что начиная с седьмого года Ленин вас активно втягивает в большевизм.
— Цель, позвольте знать, какая?
— Вы богаты, знамениты, влиятельны. Ленин богачей и буржуазию ненавидит вообще, а конкретных носителей богатства обожает. Вот только по этой причине вы стали делегатом Лондонского съезда. Затем, у себя на Капри с помощью Луначарского, Базарова и прочих вы организовали университет для приезжающих из России рабочих.
Горький был несколько огорошен:
— О, вы и впрямь хорошо осведомлены! И не только обо мне, но и о моих товарищах…
— Поговорите с любым из этих «товарищей», как вы, думаю, разговариваете с Ульяновым-Лениным. Россия им чужда. Они все люто ненавидят русский народ и ваши мысли о нем вполне разделяют. Вы и сами знаете, что тот же Ленин русский народ иначе как «сволочью» не именует. Так почему эти типы, рискуя жизнями и свободой, пытаются «осчастливить» этот народ, сделать в моем Отечестве революцию? Нет, не ради блага России. Ради собственной мании величия, ради желания дорваться до власти. Это все, без исключения, отпетые мошенники и негодяи. А тот, с кем, Алексей Максимович, вы особенно дружите, — это исчадие ада…
— С Лениным, что ль? — усмехнулся Горький в усы. — Этот лысый, картавый и некрасивый, внешне почти безобразный человек обладает исключительной силы умом. Да, он разделяет мои мысли о русском народе. Лучше быть, граф, трезвым скептиком, чем заблуждающимся Маниловым. Мы с Лениным не верим в разум масс, в разум же крестьянской массы — в особенности. Этой инертной силе нужна зажигательная идея. Ее несет Ленин, который может освободить темную массу из плена хищников!
Тут вскочил со своего места Бунин. Он дружил с Горьким лет пятнадцать, считался близким ему человеком, ездил в Сорренто, но дружба Алексея Максимовича с большевиками претила и ему. Бунин гневно сверкнул очами:
— Да, народ сам говорит про себя: «Из нас как из дерева — и дубина, и икона». И святой Сергий Радонежский, и какой-нибудь кровавый Емелька Пугачев.
Шаляпин поддакнул:
— Нас нельзя сравнивать с человеком европейским. У нас свой мир.
Бунин, меча искры глазами, продолжал:
— И мир прекрасный. Вы желаете, господа разрушители, сломать тот огромный, ломящийся от всякого изобилия дом, чтобы на его месте соорудить свою нищую хижину? Но этот дом создан трудами многих и многих поколений, нашими замечательными предками. И мы не позволим его ломать всяким проходимцам!
Горький насмешливо процедил:
— Конечно, коли не позволите… Да вас никто, господа буржуи, и спрашивать не станет.
Шаляпин, желая прекратить излишне горячий спор, обратился к Соколову:
— А помнишь, Аполлинарий Николаевич, как мы в позапрошлом году всей славной компанией плавали по Волге на пароходе? Зеленые берега с их селами и церквушками, запах воды и рыбы, просмоленные канаты, фланирующая по палубе публика первого класса…
Бунин засмеялся:
— Дамы прохода не давали нашему графу, всех мужчин зависть
Горький подергал рыжий прокуренный ус и прогудел, обращаясь к Шаляпину:
— А помнишь, Федя, когда мы были совсем молодыми, легкими от голода, никому не известными, мы хорошо сидели с тобой на палубе под тентом, пили какое-то кислое дешевое вино, закусывали крепко хрустящими яблоками и ни о какой политике не думали. — В Горьком заговорил художник. Он поднял вверх руку, словно обращаясь к высшим силам. Патетически воскликнул: — В волшебно-чарующий вечерний час, когда на темно-синем небе яркие звезды написали нечто смущающее ум сладким ожиданием, ты поднялся на верхнюю палубу и запел «Много песен слыхал я в родной стороне…». Ах, это звучала дивная музыка откровения! Все замерло окрест, внимая волшебному пению. Куда все это делось, господа?
Шаляпин шумно вздохнул:
— Эх, Алеша, мы стали знаменитыми и богатыми, но все это получили взамен за нашу юность… За невозвратную юность!
Джунковский заметил:
— Давайте выпьем за умиротворение нашего государства…
Горький почти не пил. Он обратился к Соколову:
— Что ни говорите, Ленин и большевики — люди замечательные, совершенно превосходные. Беда только, что у них во всех делах — сплошная склока, а склоку я страсть как не люблю. Очень не люблю. И норовят все дела творить тайно, в подполье. А мне это претит. Если мое дело честное, то почему я должен таиться? Я люблю открыто заявлять…
— Что, разве и свое дурное мнение о русских людях можете обнародовать? — Соколов хитро посмотрел на собеседника.
Горький горячо заспорил:
— Да, да, именно обязан напечатать. И обещаю, Аполлинарий Николаевич, сделать это…
*
Взоры всех присутствующих обратились к проходу.
К столу торжественно двигалась процессия.
Впереди шел сам хозяин Егоров, за ним три лакея несли громадный серебряный поднос со снедью, оформленной, кажется, под натюрморт Рубенса.
Процессия остановилась возле гения сыска.
Весь зал повернул к знаменитостям головы.
Егоров провозгласил:
— Гордость нашей кухни блюдо «Граф Соколов» — паровые на шампанском стерляди, фаршированные черной, красной икрой и крабами. Прошу отведать!
Струнный оркестр бодро грянул новую песню, которую распевала вся Москва, — «Гений сыска — Соколов»:
Лишен совсем амбиции,
В душе не карьерист,
Из армии в полицию
Ушел кавалерист.
Не ставит на карьерного,
На верного конька,
Он жуликам-мазурикам
Решил намять бока…
Весь зал дружно поддержал певцов, и воздух дрогнул от славной песни. И громче, властней других звучал могучий бас великого Шаляпина.
В воздух вновь взлетели пробки шампанского.
Вся правда и начальству не дана
Когда гости изрядно потяжелели от вкусной и обильной пищи, к столику вновь подошел Егоров. Он протянул гостям альбом в роскошном, перламутром и серебром отделанном, переплете.