Триумф графа Соколова
Шрифт:
У подъезда стояли большие, низкие сани, которые в деревнях используются для перевозки объемистых грузов, скажем сена. В санях, закутавшись в тулуп, полулежал мужик.
Буня этому пустяку значения не придал.
Гораздо больше удивило старого взломщика сейфов отсутствие в подъезде консьержки. Ее столик справа от лифта был сдвинут в сторону.
Буня любил ездить на лифте, но тот, как на грех, не работал.
С досады сказав крепкое словцо, бывалый «медвежатник» стал подниматься по
Вдруг Буня от неожиданности вздрогнул: между первым и вторым этажом он едва не наткнулся на какие-то зловещие фигуры. Вдоль стен стояли трое рослых мужчин. В углу, прислоненный к стене, стоял рулон, похожий на свернутый ковер.
В отличие от советского времени, когда под красными знаменами народ изрядно посерел, до революции было обычаем здороваться со всеми, кого встречаешь в подъезде — в своем или чужом.
— Добрый вечер, — сказал Буня.
Мужчины молча кивнули. Они были малость не в своей тарелке.
Буня подумал: «Эти господа мне почему-то напомнили шниферов, которые забрались в банк, но не знают, с какого конца брать кассу».
Он спросил:
— Любезные, вы что в нашем подъезде делаете?
Один из мужчин, у которого густые брови срослись над переносицей, буркнул:
— Мы из магазина, ковры развозим. Вон, в углу стоит.
— А где консьержка?
Тот же смурной мужчина вновь неохотно промямлил:
— Побежала за механиком, лифт сломался.
Приятель смурного, коренастый, в шапке с опущенными ушами, добавил:
— Консьержка попросила постоять, поглядеть. Пока механика приведет… Сейчас придут. Народ нынче вороватый, шальной. Глаз нужен.
Буня удовольствовался ответами и милостиво, на правах хозяина, разрешил:
— Ну ждите, ждите!
Старый «медвежатник» сиднем сидел в мытищинской усадьбе, всякие страшные новости, вроде убийства прокурора, до него доходили с большим запозданием и весьма в общих чертах. По этой простительной причине Буня не придал особого значения этим зловещим фигурам.
Его сердце волновало другое — встреча с любимой.
Проказы амура
Случилось, что Буня страстно влюбился.
Предметом его страсти была кухарка семьи Соколовых Лушка. Девица она была румяная, с необыкновенно развитой грудью, гвардейского роста и с могучим голосом. Ее дедом был тот самый Никифор, знаменитый силач, шубу которого привез Буня.
В жизни нередко бывает, что девка всем взяла — и пригожа, и хозяйственна, и нравом добрая, да так порой и состарится, под венец встать и не случится, помрет одинокой. Хорошо еще, коли к чужому дому прибьется, где на правах бедной родственницы или приживалки век прокукует.
Вот и Лушка, с младых лет жившая в семье молодого графа, непонятным образом засиделась в девках до тридцати пяти
Когда ей было шестнадцать, присватался приказчик галантерейного магазина с прыщеватым личиком и ровным пробором посредине. Приказчик девице не показался, отказала: «Молода еще!» Потом сватались другие, и тоже были не по сердцу: хотелось любви.
Последним сватался одноногий шкипер, вернувшийся из японского плена. Было это восемь лет назад. Лушка и тут фыркнула: «Да как же он без ноги со мной управится!»
Больше женихи к Лушке не приходили, да ей и некогда было женихаться — забот по хозяйству полон рот.
Но вот появился старый, но могучий, словно вековой дуб, все еще очень прочный в сложении и основательный в поступках Буня. Лушкиной красотой он был сражен наповал.
Лушка на его ухаживания лишь фыркала, хотя категорически не отвергала.
Буня решил: «И не такой прочности сейфы брал!»
И приступил к длительной осаде. Виделись они не часто. Но встречаясь Буня старался время зря не терять. Он говорил изысканные комплименты:
— При такой женской красоте вам, Лукерья Васильевна, на сцене Екатерину Великую исполнять! Аплодисменты были бы оглушительные.
Он два раза целовал Лушке руку. Причем при первой попытке Лушка так испуганно дернулась, что могучим локтем опрокинула самовар. На второй раз апоплексически покраснела, но резких движений уже не делала.
После этого, как заправский обольститель, каким он не являлся, Буня целовал Лушке шею ниже затылка.
Лушке было щекотно и приятно, но она возмущенно трясла могучими грудями:
— Уж такого нахальства позволять не могу!
Делал Буня и подношения: туалетную воду «Цветущая роза», полдюжины прозрачного мыла — «Американское», баночку кольд-крема, а на Лушкин день рождения преподнес роскошное атласное саше — с двойной живописью и за шесть рублей — и еще мягкую подушку.
— Будете себе, Лукерья Васильевна, под головку класть! Или какое другое место. — Буня завел глаза и вздохнул: — Я вашей подушечке отчаянно завидую.
Со всей женской хитростью Лушка назидательно говорила:
— Это только дурочки на любовь до венца соглашаются, а потом всю жизнь слезы горькие льют. Кстати сказать, вы, Осип Борисович, какой веры будете, не иудейской ли?
Буня вздохнул: признаться, он понятия не имел, какой он веры. Правда, по некоторым признакам можно было догадаться, что его мудрый папа Бронштейн позаботился в детстве сделать ему некоторую операцию. Но на этом связи с религиями обрывались.
Так что заслуженный шнифер произнес:
— Если ради вашей красоты, Лукерья Васильевна, так я готов принять христианство, магометанство или даже записаться в самоеды!