Трио-Лит 1
Шрифт:
– Если успели. Мы на том причале много пленных взяли.
– Был там?
Назвавшийся учителем кивнул головой и спросил:
– Ну, а лошадёнка твоя?
Михей засомневался, к чему это клонит учитель? Но ответил:
– Пока моя, – и, хлестнув её вожжами, добавил, – последний пуд сена доедает. Не появится в ближайшие дни зелёная травка, боюсь, падёт.
А сам продолжал размышлять: через меру широка ладонь для учителя. Бушлат матросский, тельняшку под бушлатом видно. Папаха не донская. Галифе. Сапоги солдатские. Очков нет. Только портфель чернокожий и можно назвать учительским. Держится за него крепко.
–
– Теперь она общественная собственность, и пусть пустует, – отозвался на вопрос Шахматов.
– Непорядок. Надо из неё школу сделать.
– Кто же делать-то будет?
– А мы с тобой и сделаем, – не на шутку серьёзно сказал учитель и подмигнул Михею. Михей только хмыкнул в недоумении.
– А ты сам из каких будешь?
– Из ваших.
– Казак?
– Да, только с самых верховьев. С Красивой Мечи.
– Ой, не похож. Разве что усами только. И бушлат у тебя морской. А у нас морячков не любят.
– Стерпится-слюбится, – усмехнувшись, ответил Михею его пассажир, – про морских пластунов не слышал? Так я из них. На бушлате моём до семнадцатого года нашивка была: «Первый Его Императорскаго Величества морской казачий корпус».
Михей поджал губы. Видал он брехунов, но не таких, поскромнее.
– Набрали нас, безлошадных, – продолжал учитель, – ещё в пятнадцатом году, больше пяти тысяч. Говорили, что для десантной операции на турецком берегу. А я думаю, не только для этого, но и для другого. Хотя мы и правда год под Таманью лагерем стояли и тренировались каждый день. Земляки мои кто крест уже получил, кто два, кто домой уже без руки вернулся, а я до шестнадцатого года пороха на этой войне не нюхал. Оно, конечно, может, и к лучшему, но душа-то требовала подвига. И однажды час пришёл. Погрузили нас всех на три броненосца. Неорганизованно, впопыхах. Провианта меньше половины взяли. Мичман-есаул говорил: Константинополь пойдём брать, пока англичане его не заняли. И восторженно положил на перси крестное знамение. Однако, когда в Одессе нас усилили тремя эскадронами кавалерии, стало известно, что идём румынам на выручку. Правительство румынское и царь их в Констанце были блокированы немцами и болгарами. Большая разница: Констанца и Константинополь.
Хотел Шахматов выругаться, но поостерегся, да и интересно было. В дороге сказка лучший попутчик. Ехать не близко, часа четыре ещё.
– Высаживаться должны были в порту. Не как на учениях – со шлюпок да сразу в бой, а более-менее спокойно. Наверно, так оно и было бы, но ночь ушла, туман рассеялся, и видим мы, дымит на горизонте немецкий дредноут и с ним две канонерки турецкие. Свистать всех наверх! К бою гтовьсь! Сигнал: «Иду на вы!» Капитаны наши долго не думали, нас больше, орудия мощнее, Бог с нами! Десант экипажам броненосцев только мешал. Почти всех пластунов загнали в трюмы. На палубе оставили немногих, снаряды подавать. Немец почуял неладное и стал уходить зюйд-зюйд-вест. Канонерки турецкие в другую сторону и вроде как нехотя, неспеша. Два наших броненосца за немцем пошли, третий на турок повернул. Расстояние между судами быстро увеличивалось.
– А ты что ж, на палубе оставался?
– Ну да. И всю картину наблюдал вживую. И видел, как миль за шесть до турок ударила ниже ватерлинии третьего нашего корабля торпеда немецкая, потом вторая.
– Да откуда же?
– Вот и у наших капитанов такое же представление о морском сражении
Слова «подводная лодка», «ватерлиния», «торпеда» заставили Шахматова взглянуть на учителя по-другому. От усмешки на лице и следа не осталось. Когда же он услышал слово «перископ», поверил собеседнику окончательно.
– Переломился пополам броненосец. Затонул минут за пять. Я видел, как наши матросики и казачки барахтались в горящем море и как турецкие канонерки спешили их добивать. Видел, как немецкий дредноут развернулся и дал залп. Все их снаряды ухнули за бортом. И капитан наш решил тогда скомандовать «право руля». Выбросили на мачты сигнальными флажками приказ второму броненосцу: «Иди за мной, в бой не ввязываться». Схлопотали мы от германца оплеуху, дали пару залпов ни к чему и сбежали подобру-поздорову.
– Так делать вам нечего было, – вступился Шахматов за честь капитана, – приказ у вас был румынского царя спасти, а не рыбу накормить.
– Больше двух тыщ живых душ на том броненосце было.
– Спасся кто?
– Которых спаслись, турки добили. А мы ушли и к вечеру в Констанце были.
– А подводная лодка та не гналась за вами?
– Темнота. Нет у неё столько сил, чтоб за крейсером угнаться, эта змея медлительная и только из засад кусает. Выпустит пару торпед и на дно.
– Царя-то спасли?
– Сам не знаю для чего, а спасли. Успели вовремя. Немцы уже береговые батареи на севере газовыми снарядами забрасывали, а болгары с юга в город входили. Только как увидели они русский флаг, из старой доброй памяти стрелять перестали. Германцы в бешенстве саданули по болгарам несколько залпов, но они против русских всё равно не пошли. Прислали к нам парламентёров, дали на завершенье операции три часа. Весь десант, и пластунов, и конных, бросили против немцев. Правительство и царя искали больше часа. Насилу нашли позорника, в мокрых штанах.
– Когда вокруг снаряды рвутся, даже царю обоссаться не мудрено.
– К этому времени мы германца отогнали, и его артиллерийский огонь поутих. Потом грузили на корабль августейшую фамилию с правительством и архивом, это ещё больше часа. Потом немец так поднажал, что капитаны наши, от греха, отдали швартовые и снялись с якорей.
– Без вас?
– Без нас. Мичман-есаул кричит: «Собирайте всех, бросайте оружие и под белым флагом айда к болгарам!» Кто живой остался, так и сделали. А меня товарищ городской хвать за рукав. «Плен, – говорит, – что германский, что болгарский, всё одно – голод, холод и стыд. Пересидим до ночи в подвале, а там уйдём на север. В Бессарабии, – говорит, – ещё наши». Так и сделали.
– Дошли?
– За неделю, мамалыгой питаясь, дошли до Дуная. Раз в пять река шире Дона. На том берегу видим своих, а как к ним перебраться, не знаем.
– Тю, реквизировали бы у какого-нибудь румына лодейку.
– Не было тогда такого слова: «реквизировать», да и мы другие были ещё. Старались жизни свои спасти законными способами.
– Ой, насмешил. Война всё списывает вчистую. Не помер бы румын без лодочки, новую бы смастерил. А для вас она или жизнь или смерть.
– Ты как мой товарищ говоришь. Разбудил он меня ночью и к реке манит. Выследил он там местного рыбака, дал ему по зубам, привязал к деревцу, и скоро мы были на отчем берегу.